Category: политика

Category was added automatically. Read all entries about "политика".

Еще раз о взглядах Флоренского на будущее гос. устройство

«На созидание нового строя, долженствующего открыть новый период истории и соответствующую ему новую культуру, есть одно право – сила гения, сила творить этот строй»
П.А. Флоренский

В феврале 1933 года священник Павел Флоренский был арестован по делу никогда не существовавшего "национал-фашистского центра". Cначала он отрицал выдвинутые обвинения, но после очной ставки с П. В. Гидуляновым стало ясно, что все нужные "показания" уже сфабрикованы. И тогда отец Павел переходит на путь самооговаривания, не только называя себя главой "национал-фашистского центра" "Партии Возрождения России", но и развивая фантастическую версию дальше. Флоренскому пришлось изложить свои взгляды в систематическом виде. Так появилась последняя рукопись Флоренского - "Предполагаемое государственное устройство в будущем", где на 51 странице излагались его взгляды. Содержание работы составляют восемнадцать глав, в которых всесторонне и последовательно излагается план будущего государственного устройства, затрагиваются вопросы внешней политики, финансовой системы, образования и воспитания, места религии в обществе, народного здоровья и многое другое. Работа была передана семье московским управлением КГБ в 1990 году и вскоре опубликована в Литературно-философском журнале "Литературная учеба" Основные политические идеи Флоренского рассматриваются в статье протоиерея Павла Великанова «О взглядах свящ. Павла Флоренского на принципы государственного и общественного устройства России». Приводим выдержки оттуда:

«”Государство есть целое, охватывающее своей организацией вcю совокупность людей. Все то, что непосредственно относится к государству, как целому должно быть для отдельного лица или отдельной группы неприкосновенно и должно безусловно ими приниматься как условие индивидуального существования”. Что это – панегирик Советской власти? Или принципиальная позиция священника-реалиста, склоняющего голову не перед вождем народов, а перед апостолом Павлом: «Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены, посему противящийся власти противится Божию установлению». Нет, здесь Лубянка не принесла ничего нового во взгляды Флоренского: он давно научился принимать данность, как она есть, какой бы она ни была неприглядной, будь то жизнь страны или его собственная судьба…

Если принимать исторические реалии как единственную данность, следующим шагом по необходимости будет обозначение тех путей, на которых тоталитарный режим мог бы в дальнейшем обрести разумный смысл. «Порядок, достигнутый советской властью, - пишет Флоренский, - должен быть углубляем и укрепляем, но никак не растворен при переходе к новому строю. Никак не может быть допущено такого перехода к новому строю, который сопровождался бы ломкой наличного. Этот переход должен быть плавным и неуловимым как для широких масс внутри страны, так и для всех внешних держав». Конечно, здесь речь идет не столько об идеальном для Флоренского государстве, сколько о первых шагах по направлению к нему в существующих условиях. Более того: Флоренский признает за советской властью ряд объективных достижений, которые должны стать основой или «посылками» для будущего государственного строительства. Среди этих основ – военная мощь Советского государства, с которой нельзя не считаться мировому сообществу, а также экономические успехи. Еще одним важным фактором для успешного развития государства отец Павел называет… партию, в которой видит прежде всего не носителя определенной идеологии, а институт «волевых и дисциплинированных работников»…

Такой подход отца Павла может вызывать изумление только поначалу. На самом деле, между утверждением ценности партии для будущего России и приверженности к идеям монархии Флоренский видит непосредственную связь. Ведь для него «из всех естественных богатств страны наиболее ценное богатство — ее кадры». Партией большевиков уже были найдены «личности волевого типа»: теперь остается лишь направить их деятельность в правильное русло, что само по себе является сложной задачей. «Будущий строй нашей страны, - пишет о. Павел, - ждет того, кто, обладая интуицией и волей, не побоялся бы открыто порвать с путами представительства, партийности, избирательных прав и прочего и отдался бы влекущей его цели. И как бы ни назывался подобный творец культуры - диктатором, правителем, императором или как-нибудь иначе, мы будем считать его истинным самодержцем и подчиняться ему не из страха, а в силу трепетного сознания, что пред нами чудо и живое явление творческой мощи человечества»…

При утверждении единовластия (самодержавия) как единственной перспективной формы правления естественным становится принцип единоначалия и централизации общегосударственного аппарата управления, который должен формироваться сверху вниз. Выступая принципиально против выборов должностных лиц, Флоренский придавал особое значение совещательному началу при определении тех или иных назначений. Заслуживает внимания замечание о. Павла о том, каким образом можно избежать коррупции в органах управления: для этого между зарплатой и должностью не должно быть прямой зависимости…

Флоренский экономическую организацию предполагаемого общества характеризовал как «государственный капитализм», при которой орудия производства принадлежат непосредственно государству. Речь идет о государстве, «крепком изнутри, могущественном совне и замкнутом в себя целом, не нуждающемся во внешнем мире и по возможности не вмешивающимся в него». О. Павел настаивал на том, что государство будущего должно быть самозамкнутым и самодостаточным, независимым от внешнего мирового рынка. «В виду общей внешней политики, направленной в сторону экономической изоляции от внешнего мирового рынка и отказа от вмешательства в политическую жизнь других государств, потребность в валюте могла бы быть весьма ограничена и в пределе будет стремиться к нулю»…

В отношении национального вопроса, Флоренский утверждал необходимость изменения идеи Союза отдельных республик сразу по двум направлениям: «в сторону большей индивидуализации отдельных республик во всем, что непосредственно не затрагивает целости государства, и в то же время в сторону полной унификации основных политических устремлений, а это и будет возможно, когда данная республика будет сознавать себя не случайным придатком, а необходимым звеном целого. В этом отношении будущий строй должен отличаться от настоящего, при котором автономные республики стремятся подражать Москве в быте, просвещении [...] и вместе с тем не чужды сепаратистических стремлений и неясной мечты о самостоятельности от той же Москвы». Принцип иерархичности бытия предполагает не всеобщее равенство, но разделение сфер деятельности и меры ответственности. Поэтому Флоренский пишет: «Должно быть твердо сказано, что политика есть специальность, столь же недоступная массам, как медицина или математика».

Своеобразен подход о. Павла и в отношении Церкви. Отделение Церкви от государства, по мнению Флоренского, является благом, поскольку давление государства неизбежно приводит к подавлению живого религиозного чувства, без которого немыслима сама религия. "Когда религиозными началами забивали головы — в семинариях воспитывались наиболее активные безбожники". Флоренский очень болезненно переживал формализм и безразличие к вере, которые охватили в начале ХХ века в том числе и людей церковных… В целом, изложенное в «Записке» лишь подытоживает в более скрытой форме основную мысль Флоренского о двух типах мировоззрений – «средневековом» и «возрожденческом», и соответствующих им двух видов строения общества – иерархическом (монархии) и анархическом (демократии)».

Ислам в современной Европе

Еще давно по работе попросили написать статью по европейскому исламу. Вылилось это в довольно большой обзор, который можно найти здесь:
https://www.academia.edu/4020367/_
http://www.idmedina.ru/books/islamic/?5479

Сделаю сюда перепост заключительной части. Может быть, кому-то интересно...

"Материалы отчетов Фонда Сороса, а также другие современные исследования, позволяют составить общее представление о текущем положении мусульман в странах «первого эшелона исламизации» ЕС. Вопреки распространенному мнению, мусульмане не живут в Европе «параллельной жизнью» и не формируют «параллельное общество». В некоторых сферах они действительно менее активно включены в общественную жизнь, но налицо положительные тенденции, свидетельствующие о перспективах роста вовлеченности мусульман. Важным барьером для этого выступает дискриминация по религиозному и этническому признаку. Однако уровень дискриминации не является катастрофически высоким, и прилагаются серьезные усилия для того, чтобы минимизировать данный фактор. На муниципальном, федеральном и наднациональном уровнях ведется активная работа в этом направлении. Стоит отметить, что по целому ряду опросов мусульмане показывают приблизительно те же результаты, что и немусульмане. Например, это касается таких важных опросов, как «Удовлетворены ли вы муниципальным жильем?», «Доверяете ли вы полиции?», «Удовлетворены ли вы действиями полициями?», «Какие ценности наиболее важны для жизни в этой стране?», «Доверяете ли вы правительству?», «Доверяете ли вы парламенту?», «Уважаются ли в школах разные религиозные традиции?» и др. Все это позволяет говорить о том, что социальный и гражданский статус мусульман в этих сферах близок к статусу среднего коренного жителя. В тех же областях, где он еще далек от среднего, налицо явная тенденция к приближению.
           При оценке перспектив ислама в Европе необходимо учитывать следующие факторы: 1) положение мусульман в сфере образования, на рынке труда, их жилищные условия, модель расселения, социальную защищенность, ощущение принадлежности, идентификацию, политическую активность, представленность в масс-медиа и др.; эти проблемы довольно подробно освещены нами в Главах 4-7, и основной вывод заключается в том, европейские страны постепенно преодолевают этап сегрегации этнорелигиозных меньшинств и вступают в эпоху, когда меньшинства будут активно интегрироваться в социальную действительность; 2) демография европейского ислама; этот вопрос вкратце рассмотрен нами в Главе 2, основной вывод заключается в том, что численность мусульманского населения будет расти (за счет иммиграции и высокого коэффициента фертильности), но здесь не предвидится резких скачков, так что исламизация Европы идет умеренными темпами; 3) стратегия европейской политики по поводу интеграции; эта проблема рассмотрена нами в Главе 3, интеграция понимается как динамический процесс взаимного приспособления, в который вовлечены как иммигранты, так и принимающее общество; так понятая интеграция подразумевает модификацию принимающего общества и отсутствие полной ассимиляции иммигрантов, и именно с этим долгосрочным проектом связаны все инициативы, предпринимаемые на уровне Евросоюза; 4) политический контекст; этот вопрос частично затронут в Главе 3, но мы не стали останавливаться на политических партиях и проблемах представительства, так как данный вопрос напрямую не касается основной темы исследования; можно предположить, что даже резкая реорганизация политического поля в отдельных государствах (скажем, возрождение светского национализма) не сможет повлиять на базовую интеграционную стратегию, действующую на уровне Евросоюза.
           Итак, с учетом данных обстоятельств попытаемся обрисовать перспективы европейского ислама. Разумеется, при прогнозировании невозможно учесть все факторы, особенно глобального типа, поэтому наша проекция должна рассматриваться как наиболее вероятный сценарий эволюционного развития событий. Рассмотренные материалы позволяют сразу отбросить несколько абсолютно неправдоподобных проекций. Например, невероятным сценарием является «модель Еврабии», предложенная Жизель Литман [Littman 2005]. Согласно этой модели, Европа в ближайшее время будет поглощена мусульманами, что является частью намеренной европейской политики, ориентированной на союзнические отношения с арабскими странами в противоборстве США и Израилю. Ввиду своей конспирологичности, данная теория пользуется дурной славой в академических кругах, и как мы видим из авторитетных демографических проекций, представленных центром «Пью», на то есть все основания [1]. Среди других невероятных концепций можно упомянуть модель правового плюрализма и модель автономий. Согласно первой модели, будет введена дифференциация правовых норм для разных групп; мусульмане тогда могли бы получить особые права, которые ограничивали бы их в сравнении с основной частью населения. Ясно, что «богатый» в данном отношении исторический опыт Европы делает невозможным что-либо подобное. Согласно второй модели, мусульманам будет предоставлена региональная автономия. Разумеется, для всех стран «первого эшелона исламизации» это также абсолютно неправдоподобный сценарий. Можно привести еще множество экстравагантных теорий, но сейчас нет необходимости на них останавливаться. Попробуем рассмотреть реальные сценарии развития событий.
           Первый сценарий мы бы обозначили как «подъем национализма». Речь идет преимущественно о светском национализме, но в каких-то случаях он может приобретать и религиозные коннотации (например, немецкий протестантизм vs. ислам или христианская нация vs. ислам). Ультраправая националистическая политика будет проявляться в жестких иммиграционных ограничениях и в мерах, стимулирующих активную интеграцию или, точнее, ассимиляцию этнорелигиозных меньшинств (разумеется, это потребует официального закрепления дискриминирующих факторов); в конечном счете, такая политика может привести к стабилизации доли мусульман на уровне 6-8% или даже к сокращению их числа. Пока что данный сценарий расходится с глобальной стратегией европейских политиков, но для него имеются некоторые косвенные предпосылки.
Социальные опросы свидетельствуют о высоком уровне недовольства и страхе перед складывающейся ситуацией. Современный европеец еще недостаточно «обработан» идеологически, чтобы добровольно приветствовать мультикультурализм и радоваться тому, что его родная культура подвергается фатальным трансформациям. Европейским идеологам потребуется еще немало времени, чтобы воспитать нового «мультикультурного» европейца, и этот процесс будет проходить крайне болезненно. Один из симптомов – это поддержка правых и ультраправых партий, которые с 1980-х гг. утроили свое представительство в парламентах европейских государств (см. подробнее об этом [Givens 2005]). Так, в Нидерландах правая «Партия свободы» на выборах 2010 года заняла третье место, набрав 15.5% голосов; крайне правая «Австрийская партия свободы» на федеральных выборах 2008 года набрала 17.5% голосов, при этом на муниципальных выборах 2010 года в Вене она набрала 27% голосов; бельгийская правая партия «Фламандский интерес» на последних выборах получила 7.76%. Другим обстоятельством, которое делает возможным подъем национализма, является экономический кризис. Европа вступила в длительный период стагнации, который будет сопровождаться ростом безработицы и падением уровня жизни. Это может способствовать росту общего недовольства, поискам «внешнего врага» и социальным потрясениям.
Подъем национализма в глобальном масштабе является реалистичным сценарием, но, по нашему мнению, его вероятность не слишком высока. Несмотря на явный рост правых и ультраправых в Европе, их представительство все еще остается ограниченным, и они далеки от того, чтобы формировать мейнстрим современной политики. Учитывая исторический опыт Европы, сложно представить ситуацию, при которой ультраправые вообще стали бы мейнстримом. Что касается экономического фактора, то в долгосрочной перспективе резкое ограничение иммиграции не является желательным сценарием для Европы, поскольку европейское население сильно стареет, и европейская экономика нуждается в иммигрантах. Разумеется, правая и ультраправая политика потребовала бы отказа от либеральных интеграционных и иммиграционных стратегий, что также вряд ли возможно, учитывая общеевропейский идеологический климат.
Вторая перспектива европейского ислама может быть обозначена как «консервация нынешнего состояния». В рамках этой модели интеграция перейдет в длительный вялотекущий процесс, который очень слабо будет затрагивать (если вообще будет) быт и социальное положение мусульман; иначе говоря, этнорелигиозные меньшинства как бы «повиснут» между сегрегацией и полноценным включением в гражданское общество: они по-прежнему будут составлять второсортное общество, останутся объектом многочисленных форм дискриминации, будут представляться в негативном ключе в СМИ, и т.д. Этот вариант может рассматриваться как результат компромисса между современной политической конъюнктурой и получающими популярность правыми партиями. Прежняя «интеграционная» риторика, конечно, сохранится, но конкретные действия будут предприниматься менее активно. Экономическая стагнация может также поспособствовать «замораживанию» проекта интеграции. Этот сценарий реален, но он не кажется нам слишком правдоподобным. Главный аргумент здесь – демографический. Мусульманское население растет в процентном отношении (ср. также возрастную структуру), и его сложно сдерживать в границах гетто, не считаясь с его мнением.
Между этими двумя сценариями возможны пограничные варианты, которые сочетали бы в себе элементы первого и второго сценария. Безусловно, при наличии политической воли и социального запроса замедлить и даже остановить исламизацию Европы возможно. Но нам представляется, что такое развитие событий маловероятно – прежде всего, по идеологическим соображениям. Мы бы оценили шансы этих моделей на 15%: итого – 30% на две модели. Остальные 70% приходятся на третью модель, которую мы обозначаем как «десегрегация и умеренная интеграция». Эта модель представляется нам наиболее реалистичной.
           Модель «десегрегации и умеренной интеграции» предполагает, что современные тенденции сохранятся, и они приведут, с одной стороны, к изменениям внутри европейского ислама, а с другой стороны – к модификации европейского общества (что и предполагает логика «интеграционного процесса», согласно идеологам ЕС). Социальная интеграция будет активно продвигаться, по меньшей мере, еще несколько десятилетий. Мы сейчас находимся на ранней стадии данного процесса. Для мусульман это будет означать не ассимиляцию, но, скорее, приспособление к реалиям европейской жизни. Вероятно, на выходе мы получим умеренный и более либеральный вариант ислама, который слабее связан с этнокультурными корнями. Та форма «евроислама», которую проповедует Тарик Рамадан, вполне соответствует такому «исламу будущего»: она предполагает сочетание европейской идентичности, западного образа жизни, активной гражданской позиции с исламским универсализмом. Можно с уверенностью сказать, что полная ассимиляция мусульман невозможна, так что следует ожидать интеграцию с сохранением религиозной идентичности. Сейчас наиболее прогрессивно этот подход реализуется в Великобритании, о чем свидетельствуют результаты некоторых исследований. Так, по опросу за 2012 год, 86.4% мусульман Британии ощущают себя британцами, 83% гордятся тем, что они британцы, 82% хотят жить в поликонфессиональном обществе; но при этом лишь 7% называют в качестве своей главной идентичности британскую, 81% же думают о себе, в первую очередь, как о мусульманах. Религиозная идентичность, безусловно, останется доминирующей (как у большинства религиозных людей), но чувство патриотизма и принадлежности к европейской культуре будет расти.
           Из модели «умеренной интеграции» следует, что европейское общество также будут ожидать важные перемены. Вот уже несколько десятилетий мы находимся в точке «абсолютного максимума» либерализма – доведенной до абсурда политкорректности и «свободы-от» (которая легитимизирует освобождение человека даже от пола). Можно предположить, что рост числа мусульман и рост их влияния будет сопровождаться возрождением консерватизма и морали. Вряд ли через 20-30 лет мы сможем наблюдать гей-парады в центре Лондона, и едва ли мэр Берлина сможет открыто заявлять о своей гомосексуальной ориентации во время предвыборной кампании. Вероятно, де юре подобные негласные правила никак не будут закреплены, но де факто они будут существовать в сознании электората (ср. с ситуацией в России). Это будет сопровождаться демографически обусловленным ростом религиозности и усилением политических позиций мусульманского электората, что хорошо описано в работе Эрика Кауфмана. Таким образом, через несколько десятилетий мы должны увидеть консервативную Европу, отошедшую от гипертрофированного либерализма и поставленную в рамки традиционных ценностей. В этом случае мы будем свидетелями рождения новой европейской идентичности, запрос на которую имеется уже сейчас.
           Данный прогноз относится, прежде всего, к странам мусульманской иммиграции. Предполагается, что эти страны будут подтягивать менее исламизированные государства Европы по следующей логике развития: гастарбайтеры => сегрегация => десегрегация и умеренная интеграция => активная роль в формировании повестки дня и новой идентичности. Ситуация со странами, которые являются носителями традиционного ислама, не вполне ясна. В некоторых из них (например, Польша, Литва, Латвия) традиционный ислам, представленный преимущественно татарами, вымывается иммигрантами. В других странах (например, Албания, Босния и Герцеговина, Россия) позиции традиционного ислама сильны, и там вряд ли предвидятся серьезные изменения.
Итак, модель «десегрегации и умеренной интеграции» должна привести к росту консерватизма и формированию новой европейской идентичности, характер которой еще не вполне ясен. Может возникнуть вопрос: если эта модель отвечает нынешней интеграционной стратегии, то почему она приведет к результатам, которые не соответствуют ожиданиям европейских политиков? На самом деле, в этом нет ничего удивительного. У европейских политиков отсутствует реалистичное представление о том, чем является «мультикультурное общество с равным уважением прав всех граждан»; например, никто не сможет объяснить, как в таком обществе будут сосуществовать разнообразные «правовые» формы содомии, чья легитимизация является заслугой европейской культуры, с не менее «правовыми» формами исламской практики, которая ничего подобного не приемлет и всячески этому противится. Модель совместного «мирного» жития в рамках мультикультурного общества является утопией, поскольку она пытается универсализировать некоего «чистого субъекта», «универсального гражданина», согласного признавать право другого на пропаганду гомосексуализма, смену пола, поедание свинины (или говядины), займы под процент или рисование карикатур на Мухаммеда и Христа. Но реально такой «чистый гражданин» нигде не встречается, ибо даже западный человек «нечист», и за западным гражданином стоит определенная идентичность – в чем-то христианская, в чем-то историческая – иначе чем объяснить тюремные сроки за мнение, пусть и ошибочное, о том, что Холокоста не было? Универсальный гражданин мультикультурной утопии – это не тот, кто признает права человека (ведь реально никто знает каковы пределы этих «прав»), а тот, кому в наибольшей мере все равно и кто готов закрывать глаза на все, что напрямую не касается его личных интересов. «Чистый субъект» мультикультурализма и вообще всего либерализма – это латентный европеец. Вероятно, иллюзия «мультикультурного общества», в котором граждане априори индифферентны друг к другу, а, по сути, отчуждены друг от друга, является главным воздушным замком современной европейской идеологии – той идеей, которая ведет теперь уже старую Европу к самоаннигиляции"



[1] Впрочем, в политической делегитимизации Израиля, поддерживаемой европейскими странами, нет ничего невероятного; это могло бы стать следствием усиления мусульманского электората в обозримом будущем.

Розанов о метафизике пола

«Безумие… из которого рождается Разум»

В.В. Розанов о половом акте

Центральной философской темой в творчестве В.В. Розанова является метафизика пола. При этом пол понимается Розановым, прежде всего, как сам принцип рождающегося бытия, который имеет конкретные «природные» проявления. В 1898 в одном из писем он формулирует свое понимание пола: «Пол в человеке — не орган и не функция, не мясо и не физиология — но зиждительное лицо… Для разума он не определим и не постижим: но он Есть и все сущее — из Него и от Него». В другом месте он пишет: «Все инстинктивно чувствуют, что загадка бытия есть собственно загадка рождающегося бытия, то есть что это загадка рождающегося пола». Следствием такого понимания является «религиозный натурализм» Розанова, критикующего традиционное христианство за подавление природного начала, которое органично вписывалось в культуры архаического типа. Исследователи отмечают, что искания Розанова на тему пола не должны отрываться от общего контекста русских религиозных исканий нач. XX века (женственность, софийный вопрос, телесность и пр.).

Мысли Розанова на тему пола далеко не всегда имеют вид философских или богословских рассуждений. В поздний период творчества он переходит к свободной и в чем-то провокационной манере изложения, что, однако, позволяет придать его мышлению новые краски. Приведем примечательный пример из поздней работы Розанова «Последние листья» (1916 г.):

«Поблядовать всем хочется…
Спорьте, порицайте, проклинайте, отрицайте: но… поблядовать хочется.
Да и в самом деле, метафизика:  Гракх старший и Гракх младший родились от матери своей Корнелии, когда она, матушка, отвалившись на спину, «вкусно» поблядовала со своим бесцветным и бездарным мужем. Так «поддала» - что вот и выскочили два таких заядлых мальчишки, с которыми весь Сенат не мог справиться. Сенату было бы нетрудно справиться, если бы в ту минуту ей не было так «вкусно», горячо и сладко. А как было «сладко» - то «ничего не поделаешь».
Да что толковать: детишки рождаются вообще не от «хорошего поведения» наших жен: а оттого, что наши матушки, каждая, была «хорошей блядью» под мужем на тот час; не как эти торговые дурры по улицами, вялые и холодные, а блядью во всем блядовском величии, так что взглянувший сказал бы:
«Ну-ну…»
И Корнелия, и все…
И матери пророков и святых…
Но я не к тому, а обширнее. Моя мысль простирается до дерзости сказать, что целомудреннейшие и чистейшие женщины таят под наружным покровом ледяного спокойствия, формы и величия, - инстинкт к «абсолютной простоте» в этом отношении, инстинкт «пережить минутку», когда все дозволено, и – «со всеми», с множеством, ей-ей – со слоном, с тигром, а уж с minimum – с чухонцем, корявою дрянью, с рабом, негром, слугою. «Чем ближе к животному – тем лучше». О, великие ночи, священные ночи, страшные ночи. Они – есть, есть, есть. И – извечно.
И вот – сатурналии. У строжайшего в мире народа, где были все сплошь Милюковы (лидеры партий).
«Партия-то партией. А хочется и под землю».
И вот матроны собрались в ночи. В катакомбах. И творили то, от чего Сенат опять смутился.
Эх, Сенат: коротко твое дело. Безносое. Все – законы, leges. «Везут ли хлеб в Острию» (гавань Рима, устье Тибра). А ведь кому-то хлеб надо есть, жрать. Ротишкам человеческим. А ведь «ротишка»-то и «не-ма», если мы… собравшись в ночь, они кружились, крутились, выше подымая ноги, бедра, бесстыдно раздвигая бедра, с этим зовущим:
- Вкушай меня. Или я тебя проглочу.
Разрыв. О, хочется разодрать руками, ногтями. У матрон, «таких милых вчера», сегодня отрастают когти тигриц, и они впиваются, впиваются и пьют кровь человеческую, сок человеческий, тело человеческое.
«Священное тело»…
Как будто оно все теперь из сосков и пьют, пьют…
Безумие.
Из которого рождается Разум – Человек.
Будущий коллежский асессор.
Да. Даже коллежского асессора нельзя родить, не «поблядовав маленько». И весь вообще мир – из блядовства.
«Священное блядовство».
В сатурналиях было подчеркнуто и «обведено рамкою»: что всякий огонь на земле и всякая искра жизни происходит вот «из того», что «мы здесь делаем под землею».
«Подземные боги», «хтонические боги». Ночные, страшные. Страшные и прекрасные. Страшные и необходимые.
«Я строга. Целомудренна и прекрасна. Но одну неделю в году я хочу, чтобы меня никто не видел: и я пойду в ней по улицам и отдамся всякому, старику, гнилому, противоположному мне, мальчишке бездомному, нищему… лучше бы негру, лучше бы всего слону: и пусть он войдет в меня, огромный и чудовищный, невиданный, неслыханный, и разорвет меня, раздерет: и я с «ах! ах! ах! умираю!!!» умру, чтобы воскреснуть «в третий день по Писанию» и вообще «в жизнь Вечную», «где ангелы… где боги. И я буду ангелом и богом».
Но я отвлекся в сторону от мысли о коллективности, на которой особенно настаиваю.
«Пусть все придут и пьют мои груди. И все придут и войдут в СОКРОВЕННАЯ меня… Под землею, где не видно. Но все, именно все. О, я хочу быть океаном и напоить всю землю»
«И пусть пьет мое молоко козел».
«И пусть топчет мои груди копытами осел».
«И пусть пантер совокупляется со мною».
«Вся» и «для всех»…»

Происхождение хеттского hi-спряжения. Часть 1.

Эта проблема стала уже «классической», но она классическая в особенном смысле, поскольку ее разрешение напрямую связано с представлениями о глагольной морфологии праязыка. Младограмматики реконструировали «греко-ведийский», но с открытием хеттского языка, который отделился по глоттохронологической классификации на 1.5 тыс. лет раньше, потребовалась новая реконструкция. Эта проблема на данный момент не может считаться решенной.

Синхронные факты. Каждый хеттский глагол принадлежит к одному из двух классов: mi-спряжению и hi-спряжению. Между окончаниями этих классов нет различия в множественном числе. Но в единственном числе в hi-спряжении мы имеем -(h)hi (старохеттское -(h)he), -(t)ti, -i в презенсе и -(h)hun, -(t)ta, -s в претерите (от глагола da- «давать»: dahhi, datti, dai). Формальное различие между типами спряжения не кореллирует с каким-либо семантическим различием: оба типа могут быть и переходными, и непереходными, а также кодировать действие, процесс или состояние. Некоторые производные глаголы также принадлежат (по непонятным причинам) либо к hi-спряжению, либо к mi-спряжению. К hi-спряжению принадлежат итеративы на -ss(a), фактитивы на -ah(h)- и дуративы на -anna/i-. Эта дистинкция между спряжениями обнаруживается также в палайском и лувийском.

Реконструкция окончаний. Уже достаточно рано удалось установить связь окончаний hi-спряжения с окончаниями перфекта и медиального залога. Связь с перфектом показал Курилович в 1927 году. В современной записи окончания hi-спряжения (= перфекта) выглядят так: *-h2e, *-th2e, *-e. От среднего залога они отличаются только тем, что в среднем залоге 3 sing. *-o. Изначально считалось, что конечное -i- в хеттских окончаниях = *-i- hic et nunc. Но было обнаружено, что в старохеттском мы имеем часто -(h)he. Розенкранц показал, что мы имеем дело с исконными окончаниями перфекта, расширенными с помощью -i- (ср. ст.-слав. vede < *uoida + i, также греч. и лат. примеры).

Проблема общей реконструкции. Центральный необъясненный факт заключается в том, что хеттские hi-глаголы не являются ни перфектами, ни средним залогом, но нормальными презенсами и претеритами. Требуется ответить на два вопроса: 1) как оригинальная категория hi-глаголов получила ту же функцию, что и глаголы mi-спряжения; 2) какая специфика праиндоевропейского или общеанатолийского обуславливала то, является ли основа с определенными суффиксом mi-основой или hi-основой.

Теория перфекта. Основывается на серии перфектных окончаний и на том, что большинство глаголов hi-спряжения имеют вокализм -o- или нулевую ступень. Между тем, проблему представляет семантическое различие между перфектом и hi-спряжением (перфект = статив). Первым данную теорию выдвинул Курилович в 1927 г. Современная версия принадлежит Айхнеру (ее принял также Эттингер). Ситуация следующая: изначальный перфект в анатолийском разделился на две части: презенс, к которому было добавлено -i-, и претерит, который сохранил старые окончания неизменными; но данный тип не был продуктивным. С другой стороны, изначальный перфект также напрямую отразился в новом прошедшем времени, типологически сходном с претеритом (на базе перфекта) других традиций. Этот новый претерит, «неоперфект», был продуктивным  и он сформировал некоторые перфектоподобные формы от глаголов, которые никогда не были связаны с перфектом. Затем его семантика была утеряна и глаголы обобщали либо mi-претерит, либо неоперфект. Затем к глаголам с неоперфектом был достроен презенс hi-спряжения, который на какое-то время стал продуктивным и покрыл презенсы mi-спряжения, которые имели тенденцию (по семантике, вокализму и пр.) принадлежать к hi-классу. Коугилл показал типологическую нежелательность развития претерит => презенс. И почему глаголы hi-спряжения не были редуплицированы? Наконец, все стадии процесса были утеряны (не осталось следов от этих процессов).

Теория Коугила. Согласно этой теории, и перфект, и hi-спряжение восходят к какому-то третьему источнику. Коугил считал, что перфект в том виде, в каком мы его знаем, еще не существовал на момент отделения анатолийских языков. Он разделял индохеттский праязык и праиндоевропейский язык. Индохеттский праязык характеризовался «собственно глаголами» (verbs proper) и «именными глаголами» (nominal verbs). Последние восходили к 3 sg. (*dhoh1-e «is a placer»). Грамматическая система праиндоевропейского, в которой есть оппозиция презенса и аориста, еще не существовала в индохеттском. Но независимо эволюционировала в хеттском и праиндоевропейском, в зависимости от семантики глагола (telic vs. atelic). Новые анатолийские презенсы формировались от atelic-глаголов и одновременно в результате переразложения «именных глаголов», которые сформировали категорию telic-презенсов. С типологической точки зрения такое развитие «именных глаголов» возможно (в стативы в праиндоевропейском, и в обычные глаголы в анатолийских языках): подобное находимо в некоторых семитских языках. Но сомнительно, что оппозиция презенс : аорист не существовала в анатолийском. Во-первых, 3 sg. претерит hi-спряжения (-s/-sta) соответствует сигматическому аористу других языков. Во-вторых, некоторые глаголы отразились в анатолийском как производные от двух основ – например, от u-презенса и корневого аориста (в итоге оба отнесены к презенсу).

Э.Сепир о падающем камне

В связи с предыдущим постом привожу знаменитую цитату из Э.Сепира о падающем камне. Он здесь тоже упоминает язык нутка:

"Когда мы наблюдаем объект, принадлежащий к классу, который мы именуем “камни” и который летит с небес на землю, пишет Э. Сэпир, мы непроизвольно анализируем это явление и разлагаем его на два конкретных понятия - понятие камня и понятие акта падения. Связав эти два понятия вместе с помощью формальных приемов, присущих английскому языку, мы заявляем: the stone falls. В немецком и французском языках необходимо выразить в слове камень еще и категорию рода - возможно, фрейдисты могут сказать нам, почему это слово в одном языке мужского рода, а в другом - женского; в языке чиппева мы не сможем построить это выражение, не указав, что камень является неодушевленным предметом, хотя нам этот факт представляется в данном случае совершенно несущественным. Если мы считаем категорию рода абсолютно несущественной, русский может спросить у нас, почему мы думаем, что необходимо в каждом случае специально указывать, понимаем ли мы этот камень или вообще какой-то объект определенно или неопределенно, почему для нас имеет значение различие между the stone и a stone. Индеец кватиутл из Британской Колумбии выскажет недоумение по поводу того, что мы не считаем нужным специально отразить факт видимости или невидимости этого самого камня для говорящего в момент говорения, а также указать, к кому ближе всего находится этот камень - к говорящему, к его слушателю или к какому-то третьему лицу... Мы считаем необходимым указать на единственность этого падающего объекта, а индеец кватиутл в отличие от индейца чиппева может от этого факта абстрагироваться и построить высказывание, одинаково верное и для одного и для нескольких камней. Более того, ему не нужно заботиться о том, чтобы указать время падения камня. В языке нутка комплексное явление типа падающего камня анализируется совсем по-другому. Про камень отдельно упоминать необязательно, а употребляется только одно слово, глагольная форма, причем практически она понимается не менее однозначно, чем английское предложение. Этот глагол состоит из двух основных элементов, первый из которых указывает на движение или положение камня или камнеподобного объекта, а второй выражает движение сверху вниз. Мы можем как-то приблизиться к пониманию этого слова в языке нутка, если допустить существование непереходного глагола типа “камнить”, отражающего движение или положение какого-то камнеподобного объекта. Тогда наше предложение “камень падает” можно представить в форме “камнит”"

Сепир, правда, не совсем верно говорит. На самом деле, правильно было бы сказать, что в нутка это не глагол и не имя, а слово, находящееся за рамками данной оппозиции. Так что, перевести можно и как "камнит", и как "это камень". Ну а как это в действительности представляется носителям языка - загадка, притом неразрешимая