Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Квинтэссенция укорененности

Ильин блестяще выразил сущность укорененности:

«Душа не священна сама по себе; она священна духом и своею одухотворённостью.
И быт не свят сам по себе; он освящается бытием — личным и народным.
Но то, что освящено духом и бытием, то становится его сосудом или его ризою. И то, во что излился дух, — и человек, и картина, и напев; и храм, и крепостная стена, — становится священным и дорогим, как открывшийся мне и нам, нашему народу и нашей стране лик самого Божества.
И вот, Родина есть выстраданные нами и открывшиеся нам лики Божии: в молитвах, иконах и храмах; в песнях, поэмах и трагедиях; в созданиях искусства и в подвигах наших святых и героев. И ещё. Родина — это тот национальный строй и уклад души, который выстрадался и выносился нашим народом в его бытии и в его быту, и который незаметно, но неизменно владеет и моею душою, её дыханием, и вздохом, и стоном, и жестом, и языком, и пляскою. И ещё, Родина — это те люди, те вдохновлённые боговидцы и осенённые пророки, которые пребывая в этом духе, осуществляя и закрепляя его, увидели и создали для нас узренные ими лики Божии.
Родина есть нечто от духа и для духа. И тот кто не живёт духом, тот не будет иметь Родины; и она останется для него тёмною загадкою и странною ненужностью. На безродность обречён тот, у кого душа закрыта для Божественного, глуха и слепа для него. И если религия, прежде всего, призвана раскрыть души для божественного, то интернационализм безродных душ коренится, прежде всего, в религиозном кризисе нашего времени»

Ильин о русской идее

«Россия не есть пустое вместилище, в которое можно механически, по произволу, вложить все, что угодно, не считаясь с законами ее духовного организма. Россия есть живая духовная система, со своими историческими дарами и заданиями»
И.А. Ильин

В центре историософских размышлений И.А. Ильина находится тема России, ее прошлое, настоящее и будущее. Взгляды Ильина на сущность русскости выражены в известной статье «О русской идее». Ильин полагает, что русский народ – как и любой другой народ – является носителем уникальной творческой идеи, дарованной ему свыше. Его будущее должно быть связано с реализацией заложенными в него потенций, а слепое копирование западной или иной культуры приведет к деградации русской культуры и русской государственности. Ильин определяют русскую идею как «идею созерцающего сердца»; это сердце «созерцает свободно и предметно» и передает свое видение «воле для действия, и мысли для осознания и слова». Русская идея включает четыре составляющих: сердце, созерцание, свободу и предметность. В самой интенсивной форме она воплощена в православном учении и культе, а оттуда – как из центра – ее энергии проникают во все сферы жизни. Ильин находит ее проявления в духовных поисках, народном миросозерцании, государственном устройстве, живописи, архитектуре, музыке и пр. Он пишет:

«Русская идея есть нечто живое, простое и творческое. Россия жила ею во все свои вдохновенные часы, во все свои благие дни, во всех своих великих людях. Об этой идее мы можем сказать: так было, и когда так бывало, то осуществлялось прекрасное; и так будет, и чем полнее и сильнее это будет осуществляться, тем будет лучше...
В чем же сущность этой идеи? Русская идея есть идея сердца. Идея созерцающего сердца. Сердца, созерцающего свободно и предметно; и передающего свое видение воле для действия, и мысли для осознания и слова. Вот главный источник русской веры и русской культуры. Вот главная сила России и русской самобытности. Вот путь нашего возрождения и обновления. Вот то, что другие народы смутно чувствуют в русском духе, и когда верно узнают это, то преклоняются и начинают любить и чтить Россию. А пока не умеют или не хотят узнать, отвертываются, судят о России свысока и говорят о ней слова неправды, зависти и вражды.

1 - Итак, русская идея есть идея сердца.
Она утверждает, что главное в жизни есть любовь и что, именно, любовью строится совместная жизнь на земле, ибо из любви родится вера и вся культура духа. Эту идею русско-славянская душа, издревле и органически предрасположенная к чувству, сочувствию и доброте, восприняла исторически от христианства: она отозвалась сердцем на Божие благовестие, на главную заповедь Божию, и уверовала, что "Бог есть Любовь". Русское православие есть христианство не столько от Павла, сколько от Иоанна, Иакова и Петра… Русское Православие воспринимает Бога любовью, воссылает ему молитву любви и обращается с любовью к миру и к людям. Этот дух определил собою акт православной веры, православное богослужение, наши церковные песнопения и церковную архитектуру…
Итак, любовь есть основная духовно-творческая сила русской души. Без любви русский человек есть неудавшееся существо. Цивилизующие суррогаты любви (долг, дисциплина, формальная лояльность, гипноз внешней законопослушности) - сами по себе ему мало свойственны. Без любви - он или лениво прозябает, или склоняется ко вседозволенности. Ни во что не веруя, русский человек становится пустым существом, без идеала и без цели. Ум и воля русского человека приводятся в духовно-творческое движение именно любовью и верою.

2. - И при всем том, первое проявление русской любви и русской веры есть живое созерцание.
Созерцанию нас учило прежде всего наше равнинное пространство, наша природа, с ее далями и облаками, с ее реками, лесами, грозами и метелями. Отсюда наше неутолимое взирание, наша мечтательность, наша созерцающая "лень" (Пушкин), за которой скрывается сила творческого воображения. Русскому созерцанию давалась красота, пленявшая сердце, и эта красота вносилась во все - от ткани и кружева до жилищных и крепостных строений. От этого души становились нежнее, утонченнее и глубже; созерцание вносилось и во внутреннюю культуру - в веру, в молитву, в искусство, в науку и в философию. Русскому человеку присуща потребность увидеть любимое вживе и въяве, и потом выразить увиденное - поступком, песней, рисунком или словом. Вот почему в основе всей русской культуры лежит живая очевидность сердца, а русское искусство всегда было - чувственным изображением нечувственно-узренных обстояний. Именно эта живая очевидность сердца лежит и в основе русского исторического монархизма. Россия росла и выросла в форме монархии не потому, что русский человек тяготел к зависимости или к политическому рабству, как думают многие на западе, но потому, что государство в его понимании должно быть художественно и религиозно воплощено в едином лице, - живом, созерцаемом, беззаветно любимом и всенародно "созидаемом" и укрепляемом этой всеобщей любовью.

3. - Но сердце и созерцание дышат свободно. Они требуют свободы, и творчество их без нее угасает. Сердцу нельзя приказать любить, его можно только зажечь любовью. Созерцанию нельзя предписать, что ему надо видеть и что оно должно творить. Дух человека есть бытие личное, органическое и самодеятельное: он любит и творит сам, согласно своим внутренним необходимостям. Этому соответствовало исконное славянское свободолюбие и русско-славянская приверженность к национально-религиозному своеобразию… Русскому человеку свобода присуща как бы от природы. Она выражается в той органической естественности и простоте, в той импровизаторской легкости и непринужденности, которая отличает восточного славянина от западных народов вообще и даже от некоторых западных славян. Эта внутренняя свобода чувствуется у нас во всем: в медлительной плавности и певучести русской речи, в русской походке и жестикуляции, в русской одежде и пляске, в русской пище и в русском быту. Русский мир жил и рос в пространственных просторах и сам тяготел к просторной нестесненности…

Итак, русская идея есть идея свободно созерцающего сердца. Однако, это созерцание призвано быть не только свободным, но и предметным. Ибо свобода, принципиально говоря, дается человеку не для саморазнуздания, а для органически-творческого само-оформления, не для беспредметного блуждания и произволения, а для самостоятельного нахождения предмета и пребывания в нем. Только так возникает и зреет духовная культура. Именно в этом она и состоит.

Вся жизнь русского народа могла бы быть выражена и изображена так: свободно созерцающее сердце искало и находило свой верный и достойный Предмет. По-своему находило его сердце юродивого, по-своему - сердце странника и паломника; по-своему предавалось религиозному предметовидению русское отшельничество и старчество; по-своему держалось за священные традиции Православия русское старообрядчество; по-своему, совершенно по-особому вынашивала свои славные традиции русская армия; по-своему же несло тягловое служение русское крестьянство и по-своему же вынашивало русское боярство традиции русской православной государственности; по-своему утверждали свое предметное видение те русские праведники, которыми держалась русская земля и облики коих художественно показал Н.С.Лесков…

Эта русская идея созерцающей любви и свободной предметности - сама по себе не сулит и не осуждает инородные культуры. Она только не предпочитает их и не вменяет их себе в закон. Каждый народ творит то, что он может, исходя из того, что ему дано. Но плох тот народ, который не видит того, что дано именно ему, и потому ходит побираться под чужими окнами. Россия имеет свои духовно-исторические дары и призвана творить свою особую духовную культуру: - культуру сердца, созерцания, свободы и предметности. Нет единой общеобязательной "западной культуры", перед которой все остальное - "темнота" или "варварство". Запад нам не указ и не тюрьма. Его культура не есть идеал совершенства. Строение его духовного акта (или вернее - его духовных актов) может быть и соответствует его способностям и его потребностям, но нашим силам, нашим заданиям, нашему историческому призванию и душевному укладу оно не соответствует и не удовлетворяет. И нам незачем гнаться за ним и делать себе из него образец… Как бы ни были велики наши исторические несчастия и крушения, мы призваны самостоятельно быть, а не ползать перед другими; творить, а не заимствовать; обращаться к Богу, а не подражать соседям; искать русского видения, русских содержаний и русской формы, а не ходить в кусочки, собирая на мнимую бедность. Мы западу не ученики и не учителя. Мы ученики Богу и учителя себе самим. Перед нами задача: творить русскую самобытную духовную культуру - из русского сердца, русским созерцанием, в русской свободе, раскрывая русскую предметность. И в этом - смысл русской идеи»

Еще раз о взглядах Флоренского на будущее гос. устройство

«На созидание нового строя, долженствующего открыть новый период истории и соответствующую ему новую культуру, есть одно право – сила гения, сила творить этот строй»
П.А. Флоренский

В феврале 1933 года священник Павел Флоренский был арестован по делу никогда не существовавшего "национал-фашистского центра". Cначала он отрицал выдвинутые обвинения, но после очной ставки с П. В. Гидуляновым стало ясно, что все нужные "показания" уже сфабрикованы. И тогда отец Павел переходит на путь самооговаривания, не только называя себя главой "национал-фашистского центра" "Партии Возрождения России", но и развивая фантастическую версию дальше. Флоренскому пришлось изложить свои взгляды в систематическом виде. Так появилась последняя рукопись Флоренского - "Предполагаемое государственное устройство в будущем", где на 51 странице излагались его взгляды. Содержание работы составляют восемнадцать глав, в которых всесторонне и последовательно излагается план будущего государственного устройства, затрагиваются вопросы внешней политики, финансовой системы, образования и воспитания, места религии в обществе, народного здоровья и многое другое. Работа была передана семье московским управлением КГБ в 1990 году и вскоре опубликована в Литературно-философском журнале "Литературная учеба" Основные политические идеи Флоренского рассматриваются в статье протоиерея Павла Великанова «О взглядах свящ. Павла Флоренского на принципы государственного и общественного устройства России». Приводим выдержки оттуда:

«”Государство есть целое, охватывающее своей организацией вcю совокупность людей. Все то, что непосредственно относится к государству, как целому должно быть для отдельного лица или отдельной группы неприкосновенно и должно безусловно ими приниматься как условие индивидуального существования”. Что это – панегирик Советской власти? Или принципиальная позиция священника-реалиста, склоняющего голову не перед вождем народов, а перед апостолом Павлом: «Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены, посему противящийся власти противится Божию установлению». Нет, здесь Лубянка не принесла ничего нового во взгляды Флоренского: он давно научился принимать данность, как она есть, какой бы она ни была неприглядной, будь то жизнь страны или его собственная судьба…

Если принимать исторические реалии как единственную данность, следующим шагом по необходимости будет обозначение тех путей, на которых тоталитарный режим мог бы в дальнейшем обрести разумный смысл. «Порядок, достигнутый советской властью, - пишет Флоренский, - должен быть углубляем и укрепляем, но никак не растворен при переходе к новому строю. Никак не может быть допущено такого перехода к новому строю, который сопровождался бы ломкой наличного. Этот переход должен быть плавным и неуловимым как для широких масс внутри страны, так и для всех внешних держав». Конечно, здесь речь идет не столько об идеальном для Флоренского государстве, сколько о первых шагах по направлению к нему в существующих условиях. Более того: Флоренский признает за советской властью ряд объективных достижений, которые должны стать основой или «посылками» для будущего государственного строительства. Среди этих основ – военная мощь Советского государства, с которой нельзя не считаться мировому сообществу, а также экономические успехи. Еще одним важным фактором для успешного развития государства отец Павел называет… партию, в которой видит прежде всего не носителя определенной идеологии, а институт «волевых и дисциплинированных работников»…

Такой подход отца Павла может вызывать изумление только поначалу. На самом деле, между утверждением ценности партии для будущего России и приверженности к идеям монархии Флоренский видит непосредственную связь. Ведь для него «из всех естественных богатств страны наиболее ценное богатство — ее кадры». Партией большевиков уже были найдены «личности волевого типа»: теперь остается лишь направить их деятельность в правильное русло, что само по себе является сложной задачей. «Будущий строй нашей страны, - пишет о. Павел, - ждет того, кто, обладая интуицией и волей, не побоялся бы открыто порвать с путами представительства, партийности, избирательных прав и прочего и отдался бы влекущей его цели. И как бы ни назывался подобный творец культуры - диктатором, правителем, императором или как-нибудь иначе, мы будем считать его истинным самодержцем и подчиняться ему не из страха, а в силу трепетного сознания, что пред нами чудо и живое явление творческой мощи человечества»…

При утверждении единовластия (самодержавия) как единственной перспективной формы правления естественным становится принцип единоначалия и централизации общегосударственного аппарата управления, который должен формироваться сверху вниз. Выступая принципиально против выборов должностных лиц, Флоренский придавал особое значение совещательному началу при определении тех или иных назначений. Заслуживает внимания замечание о. Павла о том, каким образом можно избежать коррупции в органах управления: для этого между зарплатой и должностью не должно быть прямой зависимости…

Флоренский экономическую организацию предполагаемого общества характеризовал как «государственный капитализм», при которой орудия производства принадлежат непосредственно государству. Речь идет о государстве, «крепком изнутри, могущественном совне и замкнутом в себя целом, не нуждающемся во внешнем мире и по возможности не вмешивающимся в него». О. Павел настаивал на том, что государство будущего должно быть самозамкнутым и самодостаточным, независимым от внешнего мирового рынка. «В виду общей внешней политики, направленной в сторону экономической изоляции от внешнего мирового рынка и отказа от вмешательства в политическую жизнь других государств, потребность в валюте могла бы быть весьма ограничена и в пределе будет стремиться к нулю»…

В отношении национального вопроса, Флоренский утверждал необходимость изменения идеи Союза отдельных республик сразу по двум направлениям: «в сторону большей индивидуализации отдельных республик во всем, что непосредственно не затрагивает целости государства, и в то же время в сторону полной унификации основных политических устремлений, а это и будет возможно, когда данная республика будет сознавать себя не случайным придатком, а необходимым звеном целого. В этом отношении будущий строй должен отличаться от настоящего, при котором автономные республики стремятся подражать Москве в быте, просвещении [...] и вместе с тем не чужды сепаратистических стремлений и неясной мечты о самостоятельности от той же Москвы». Принцип иерархичности бытия предполагает не всеобщее равенство, но разделение сфер деятельности и меры ответственности. Поэтому Флоренский пишет: «Должно быть твердо сказано, что политика есть специальность, столь же недоступная массам, как медицина или математика».

Своеобразен подход о. Павла и в отношении Церкви. Отделение Церкви от государства, по мнению Флоренского, является благом, поскольку давление государства неизбежно приводит к подавлению живого религиозного чувства, без которого немыслима сама религия. "Когда религиозными началами забивали головы — в семинариях воспитывались наиболее активные безбожники". Флоренский очень болезненно переживал формализм и безразличие к вере, которые охватили в начале ХХ века в том числе и людей церковных… В целом, изложенное в «Записке» лишь подытоживает в более скрытой форме основную мысль Флоренского о двух типах мировоззрений – «средневековом» и «возрожденческом», и соответствующих им двух видов строения общества – иерархическом (монархии) и анархическом (демократии)».

Павел о власти

"Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены. Посему противящийся власти противится Божию установлению" (Послание к Римлянам 13: 1-2)

Интересно было бы в свете этой фразы проанализировать исторические особенности отношения русского народа к власти. Или чуть иначе - восприятие власти (как в позитивных, так и в негативных чертах) русским народом. Наверное, кровожадная власть должна была мыслиться как проявление Божьего гнева?

Вообще с точки зрения современного либерального сознания это просто вопиющая фраза какая-та!

Публикация "Черных тетрадей" Хайдеггера - сенсация?

Коллеги, вышла первая статья на русском языке, посвященная "Черным тетрадям" Хайдеггера. Для тех, кто не в курсе, "Черные тетради" - это опубликованные в 2014 году дневники Хайдеггера, которые писались в период с 1931 по 1941 гг. Хайдеггер просил держать их в строгом секрете и опубликовать спустя несколько десятилетий после его смерти (94-96 тома Gesamtausgabe). "Черные тетради" вызвали настоящий скандал в среде интеллектуалов-философов. По общему мнению комментаторов, они содержат наиболее радикальную и ярую критику новоевропейской эпохи (например, как вам такое соображение Хайдеггера: "Все должно быть приведено к полному уничтожению. Только так можно прекратить двухтысячелетнее сооружение метафизики"). В них также в изобилии представлены антисемитские и антианглосаксонские высказывания; и, похоже, много русофильских высказываний. На основе "Черных тетрадей" можно составить себе представление о той форме национал-социализма, которой придерживался Хайдеггер (или, по крайней мере, по поводу которой он грезил). Свежая статья Н.В. Мотрошиловой, где все это обсуждается, может быть найдена по адресу: http://new.philos.msu.ru/news/item/opublikovana_novaj..

Вот некоторые мои соображения по статье:

Статья важная, поскольку доступ к "Черным тетрадям", ввиду того, что их опубликовали лишь недавно, есть далеко не у всех интересующихся, да и далеко не все могут читать по-немецки, тем более Хайдеггера В статье приводится много цитат из текста "Черных тетрадей", дается анализ разгоревшейся сейчас дискуссии и в целом представлено неплохое введение в тему "Хайдеггер и национал-социализм". Тем не менее, в этой статье - как и во многих других статьях о Хайдеггере - обнаруживается печальная тенденция: статья тем ценнее, чем больше автор говорит о позиции Хайдеггера и стремиться это делать на его языке; значимость статьи существенно падает, когда автор начинает излагать свою позицию и - что еще печальнее - давать какую-то оценку или какой-то комментарий к позиции Хайдеггера.

Во-первых, автор не понимает (другие варианты - "забыла", "проигнорировала" и пр.) тот факт, что для Хайдеггера "рассчетливое" мышление, Machenschaft, воля-к-воле и пр., то есть то, что характеризует новоевропейскую эпоху, не является сознательным жульничеством, заблуждением или чем-то подобным. Это способ, каким является (~ скрывается) бытие в данный период. Тут не место позитивным или негативным оценкам. Тут не может быть плохого или хорошего. Задача в том, чтобы показать, как преобразуется истолкование бытия и через него - бытие сущего - в этот период. Поэтому Хайдеггер и может позволить себе фразы вроде той, что между утилизацией трупов в газовых камерах и технической обработкой полей нет сущностной разницы В этом же контексте должны оцениваться высказывания о том, что современному миру лучше погибнуть, поскольку метафизическое мышление завело все сущее в тупик. Сколько шума вокруг этих высказываний, которые логически вытекают из хайдеггеровского понимания воли-к-воле!

Во-вторых, автор разделяет популярную в хайдеггероведении идею о том, что есть "философия" Хайдеггера, которая является несомненным достижением, а есть "философско-исторические, социологические и политические взгляды" Хайдеггера, которые являются слишком радикальными и потому ошибочными. Тут типичный для многих исследователей предрассудок: берем у философа только то, что нравится, а остальное - фигня, ошибка, ненужное. Хотя я не отрицаю наличие периферии в системе любого мыслителя, все же в случае с Хайдеггером его историко-философские взгляды нельзя назвать периферией. Бытийно-историческое мышление - это самый центр хайдеггеровской философии и без него совершенно непонятно все остальное. Мысль любого мыслителя нужно оценивать в ее целостности и в соотнесенности с другими концептами. Иначе мы можем скатиться в перетолкование. Я убежден, что национал-социализм Хайдеггера (притом, специфически понятый и совсем не "социал-дарвинистский") является важным компонентом его мышления. Таким же компонентом является антимодернизм, отсюда и столько вони со стороны "критиков".

Приведу некоторые пассажи из статьи Мотрошиловой, которые нельзя охарактеризовать как-либо иначе, кроме как "фейспалм":

"Применительно к счетно-рассчетной (“rechnerische”) деятельности Хайдеггер (несмотря на его дальнозоркость в отношении негативных исторических тенденций) утрачивает, по моему мнению, требуемый от теоретика целостный баланс философско-исторического взгляда и подхода. Ведь Хайдеггер изначально по существу перечёркивает перспективный характер такой деятельности, неотъемлемый от совокупной исторической практики. И тут он совсем не принимает во внимание важный ряд (несомненно, известных ему) исторических фактов. Ведь по сути перечеркивается также и несомненно позитивное значение (как для «жизненного мира» отдельных людей, так и для их сообщества, стало быть, для развития всей истории, включая Новое время) повседневного и повсеместного, притом квалифицированного совершения бесчисленных операций счета, подсчета, расчета – производимых без заведомого и намеренного обмана. Перечеркивается и роль возможностей (строго) проверять и контролировать такие действия и процедуры. Все сказанное в реальной истории способствует, во-первых формированию – во имя квалифицированного выполнения такого рода функций – особых профессиональных групп (начиная от бухгалтеров до математиков, сегодня – программистов высокого класса). Во-вторых, для облегчения деятельности людей, связанных со счетно-расчетными (“rechnerischen”) функциями, уже на заре Нового времени возникает, а потом совершенствуется целый мир технических устройств"

"И в самом деле, подобные фразы (в более полной форме они были приведены раньше) звучат как бред сумасшедшего. И они представляются тем более чудовищными и необъяснимыми, что их собственной рукой выписал философ, которого наделяли многими сверххвалебными эпитетами (они внутри этого вопроса взяты в кавычки). Задавали , причем и раньше, и в сегодняшних обсуждениях, такой вопрос: как сочетается то и другое – философские идеи, не случайно причисляемые к серьезным, сильным, даже к «классике» философии XX века, и формулы о нациях, тоже не случайно относимые к антисемитизму (и к другим видам «анти-», что было показано на примере анти-английского хайдеггеровского ожесточения)? Считаю (вместе с рядом авторов, размышлявших и сегодня размышляющих над этой проблемой): они никак не сочетались, а как раз резко противоречили друг другу. Мыслительное наследие Хайдеггера не состоит из таких частей, а распадается на части, из которых одна, т. е. философско-теоретическая, в целом достойна выдающегося, оригинального мыслителя (в том числе и при всех изменениях, поворотах), а другая, где (по преимуществу) ставятся социальные, политические, философско-исторические вопросы, как будто придумана другим человеком, нередко подпадающим в своих рассуждениях под наихудшие стереотипы и предубеждения (больше всего – нацистского времени)"

Еще несколько неплохих цитат из Флоренского

"Философия каждого народа по глубочайшей своей сущности есть раскрытие веры народа, из этой веры исходит и к этой же вере устремляется. Если возможна русская философия, то только — как философия веры православной"
.
"Наши философы стремятся быть не столько умными, как мудрыми, не столько мыслителями, как мудрецами. Русский ли характер, исторические ли условия влияли тут — не берусь решать. Но несомненно, что философии «головной» у нас не повезло. Стародумовское: «ум, коли он только ум, — сущая безделица», — находит отклик, кажется, во всяком русском"
.
"Религия есть — или по крайней мере притязает быть — художницей спасения, и дело ее — спасать. От чего же спасает нас религия? Она спасает нас от нас, — спасает наш внутренний мир от таящегося в нем хаоса. Она одолевает гиену, которая в нас и языки которой, прорываясь сквозь трещины души, лижут сознание. Она улаживает душу, а водворяя мир в душе, она умиротворяет и целое общество, и всю природу"
.
"Культура — это та веревка, которую можно бросить утопающему и которой можно удушить своего соседа. Развитие культуры идет столь же на пользу добра, сколько и на пользу зла"
.
"Полная истина есть нечто абсолютное и поэтому не совместимое с миром; мир и человек по существу своему ограниченны, и потому ограниченно принимают истину христианства, а так как у каждого народа и человека с в о я особая ограниченность, то и христианство его выходит особым"
.
"В апостольской Церкви благодатные силы лились потоками и реками, а у нас настоящая христианская жизнь разжижена таким огромным количеством язычества, даже в самой церкви, что получается впечатление, будто эти благодатные силы капают скупыми росинками, и то, что раньше давалось само собою, теперь достается с неимоверными трудами"
.
"Святой подобен записи слова Божия... Не на коже животных, не на пчелином воске и не на бумаге здесь пишется Откровение Божие, а на еще более изменчивом человеческом сердце... Повторяю, не потому, что святой говорит, он есть свидетель и свидетельство, а потому, – что он есть "святой", потому что он живет в двух мирах, потому, что в нем мы видим воочию чистые струи вечной жизни, хотя и текущие среди наших мутных и земных вод, губящих жизнь"
.
"Слово кудесника есть эманация его воли: это – выделение души его, самостоятельный центр сил, – как бы живое существо, с телом, сотканным из воздуха, и внутренней структурой – формой звуковой волны. Это – элементаль, – по выражению оккультистов, – особого рода природный дух, изсылаемый из себя кудесником... Слово кудесника вещно. Оно – сама вещь. Оно, поэтому, всегда есть имя. Магия действия есть магия слов; магия слов – магия имен. Имя вещи и есть субстанция вещи. В вещи живет имя; вещь творится именем. Вещь вступает во взаимодействие с именем, вещь подражает имени. У вещи много разных имен, но – различна их мощь, различна их глубина"
.
"...Самодержавие не есть юридическое право, а есть явленный самим Богом факт, – милость Божия, а не человеческая условность, так что самодержавие Царя относится к числу понятий не правовых, а вероучительных, входит в область веры, а не выводится из вне-религиозных посылок, имеющих в виду общественную или государственную пользу"
"Слово есть синэргия познающего и вещи"
.
"Чтобы высказаться о философии по существу—надобно знать, что она есть по существу: а это узнается из гистологического исследования ее тканей—прежде всего—ее терминологии"
.
"Рост материальной техники параллелен росту рассудочного жизнепонимания, ибо оба процесса — на самом деле один процесс, а именно — процесс распадения религии"

О "еврейском вопросе" у Бердяева и Флоренского

«Еврейский вопрос не есть просто вопрос политический, экономический, правовой или культурный. Это вопрос неизмеримо более глубокий, религиозный вопрос, затрагивающий судьбы человечества. Это ось, вокруг которой вращается религиозная история. Таинственна историческая судьба евреев. Непостижимо самое сохранение этого народа и необъяснимо рационально»
Н.Бердяев «Христианство и антисемитизм»
.
Мне кажется, что при рассмотрении проблемы еврейства в концепциях русских религиозных философов и, особенно, черносотенцев не нужно лукавить и относить их критическое мнение на счет "антисемитизма", "заблуждений", "ошибок", "дани времени" и пр. Вообще подводить разноплановых мыслителей под определение "антисемит" или "юдофил" - контрпродуктивно. Еврейская история, или еврейский вопрос, - это центральная проблема христианской философии истории. Не случайно этой проблемой занимались такие крупные мыслители, как В.С. Соловьев, П.А. Флоренский, В.В. Розанов, Н.А. Бердяев, А.Ф. Лосев. Вырывая еврейский вопрос из историко-философской концепции русских мыслителей, мы тем самым рушим эту концепцию. Более продуктивно, напротив, попытаться увидеть, как данная проблематика ложится в общую модель. При этом, разумеется, эмоциональные оценки (даже списанные на "опыт" XX века) здесь будут только мешать... Роль еврейского вопроса для русской религиозной философии должна быть рассмотрена всерьез
.
Бердяев считал еврейский вопрос вопросом христианским в глубинном смысле. По мысли Бердяева, единственный возможный ответ на еврейский вопрос – это ответ не расистский, социал-дарвинистский и даже не культурологический, но религиозный и философский. Бердяев не был ни антисемитом, ни семитофилом. Несмотря на признание больших недостатков в национальном характере евреев, он считал, что о еврейском народе нужно судить по лучшим его представителям – пророкам и апостолам: «Не имеет никакого принципиального значения вопрос о недостатках евреев. Нет нужды отрицать эти недостатки, их много. Еврейский народ полярно противоположных свойств, в нем соединены черты высокие с чертами низкими, жажда социальной справедливости со склонностью к наживе и капиталистическому накоплению. О еврейском народе, народе религиозного призвания, нужно судить по пророкам и апостолам, а не по еврейским ростовщикам».
.
По мнению Бердяева, антисемитизм является чем-то недопустимым для христианина, потому что само христианство – это религия еврейского типа, то есть мессианского типа. Пророческий дух чужд греко-римской культуре, а также другим западным и восточным культурам. Арийский дух также не является мессианским, поскольку ему чуждо напряженное чувство истории, ожидание явления мессии, прорыва метаистории в историю.
.
В работе «Смысл истории» Бердяев высказывает ряд оригинальных мыслей о том, что евреи являются зачинателями идеи истории. Так, для древних греков время представлялось как круговорот вещей, не имеющий цели. В противоположность этому, еврейское сознание всегда было ориентировано на будущее, грядущее, смысл и конец истории. Интересно, что в учении Маркса о социализме Бердяев видит светский вариант все той же еврейской мессианской идеи: «Карл Маркс, который был очень типичным евреем, в поздний час истории добивается разрешения все той же древнебиблейской темы: в поте лица своего добывай хлеб свой. То же еврейское требование земного блаженства в социализме Карла Маркса сказалось в новой форме и в совершенно другой исторической обстановке. Учение Маркса внешне порывает с религиозной традицией еврейства и восстает против всякой святыни. Но мессианскую идею, которая была распространена на народ еврейский как избранный народ Божий, Карл Маркс переносит на класс – на пролетариат».
.
Несмотря на большую роль в становлении европейской цивилизации и духовности, евреи, по мысли Бердяева, остаются трагическим народом. Трагедия евреев в том, что они были призваны нести печать Божьей избранности, но не справились со своей миссией в полной мере. Согласно Бердяеву, главная ошибка еврейского народа заключалась в том, что этот народ не признал в Христе спасителя. «Евреи – народ особой, исключительной религиозной судьбы, избранный народ Божий, и этим определяется трагизм их исторической судьбы. Избранный народ Божий, из которого вышел Мессия и который отверг Мессию, не может иметь исторической судьбы, похожей на историческую судьбу других народов. Этот народ скреплен и навеки объединен не теми свойствами, которые обыкновенно скрепляют и объединяют народы, а исключительностью своей религиозной судьбы. Христиане принуждены признать богоизбранность еврейского народа, этого требует христианское вероучение, они это делают неохотно и часто забывают об этом. Необычайно парадоксальна еврейская судьба: страстное искание земного царства и отсутствие своего государства, которое имеют самые незначительные народы, мессианское сознание в избранности народа и гонение со стороны других народов, отвержение креста как соблазна и распятие этого народа на протяжении всей его истории. Может быть, более всего поразительно, что отвергнувший крест его несет: те же, которые приняли крест, так часто распинали других».
.
О возможности решения еврейского вопроса в текущей исторической ситуации Бердяев отзывался скептически. По его мнению, ни ассимиляция, ни создание самостоятельного еврейского государства не являются удовлетворительными сценариями. Избранность евреев отражается в их проблематичности для исторического процесса. «Еврейский народ остается народом-странником. Можно было бы сказать, что судьба еврейского народа эсхатологическая, она разрешима лишь в перспективе конца времени».
.
-----------------------------------------
.
Не обошел еврейский вопрос и П.А. Флоренский. Его перу принадлежит небольшое Введение к книге «Израиль в прошлом, настоящем и будущем» (1915), где были собраны работы крупнейших русских мыслителей. Флоренский полагал, что юдофильство и юдофобия отражают часть истины, поскольку реально имеет место антиномия еврейской истории, разрешение которой связано с событием Конца времен.
.
Приводим основную часть Введения:
.
«Едва ли кто не видит, что еврейский вопрос — вопрос мировой и, более того, центральный вопрос всемирной истории. Бесчисленные и запутанные нити истории сходятся именно в этом узле. В этом, вероятно, согласно большинство вдумывавшихся в судьбу Израиля и в судьбы истории человеческой. Но сколь единодушно большинство в оценке важности вопроса, столь же непримиримо враждебны чаще всего слышащиеся голоса, пытавшиеся развязать узел...
.
В самом деле, какие решения слышим мы? Это — или юдофильство, или юдофобство. Но кто дерзнет спорить с юдофилами, что «спасение от иудеев» (Ин. IV, 22) и что все наиболее ценное из достояния человечества — разумеем Откровение, как ветхозаветное, так и новозаветное,— даровано через посредство «избранного народа»? Иудеи считали и считают себя стержнем мира и свои судьбы — осью истории. Можно ли спорить против того? А с другой стороны, кто посмеет отвергнуть основное положение антисемитов, что иудеи — «враги рода человеческого», враги культуры, враги высшего достояния человечества... что нет такой скверны, которая не текла бы в конечном счете именно от этой «церкви лукавнующих» (Пс. 25, 5)? И разве не правда, что великий тайнозритель исторических судеб св. Иоанн Богослов, сам иудей, называет иудейство «сборищем сатанинским» (Откр. II, 9; III, 9) вовсе не только в общем смысле, но и в точном значении этих слов? Да, залегающие на дне масонства — величайшая мерзость, о ней же «не лете есть глаголати»,— культы сатанинские и люциферианские организуются либо непосредственно, либо посредственно иудейством!
.
Величайшая из антитез должна быть сказана именно о нем: через иудеев мир познал Бога, но через иудеев же он вошел в общение с Сатаною! Правы юдофилы; но не менее правы и юдофобы. И те и другие даже более правы, чем это обычно высказывается. И если первые ссылаются на то, что теократическая история Израиля подготовила рождение Мессии-Христа, то вторые, не без основания, в «синагоге сатанинской» видят гнездо, уготовляющее Антихриста. Правы юдофилы, правы и противники их. Но вместе с тем не правы одни, не правы и другие.
Как понять это противоречие, равно тревожное и для христиан, и для иудеев?
.
Если иудеи — «избранный народ», то не выходит ли отсюда, что печатью Божественною как будто скрепляются все их деяния, все их внутреннее злое устроение, в том числе — зловонная зараза, от них плывущая, и даже их присное противление Богу (Деян. VII, 51)? Но может ли это вместить христианское сознание, даже самое смиренное, и может ли, с другой стороны, с этим помириться честный еврей?
.
Если иудеи — народ, неудержимым образом оказывающийся «сборищем сатанинским», если проклятие, словно роковое, лежит на этом народе, то безысходность и отчаяние вливаются в душу иудея, когда он поймет печать отвержения, на нем лежащую. Можно ли честному еврею не погрузиться в беспросветный мрак отчаяния, когда он увидит проклятие и порчу, которые несет с собою он в мир? Да и не только еврей; может ли тогда, при сознании этой невыносимой муки другого, остаться спокойным христианин?
.
Вот антиномия еврейского вопроса, как она встает перед созерцателем исторических судеб народов и перед обозревателем современной жизни.
.
Однако, не только антиномия, но и решение ее дается Божественным Откровением. «Конец, решающий дело» и, в данном случае, предуказанный величайшим из юдофобов и вместе величайшим из юдофилов св. апостолом Павлом и уже упомянутым нами апостолом Иоанном, — этот конец мировой истории звучит таким всеразрешающим аккордом, светит на душу таким неизъяснимо-сладким лучом Божественного милосердия и Божией премудрости, что тут, при углублении мыслью в это светозарное будущее, начинают смолкать все тревоги, все мучения, колебания,— и с твердым упованием говорит умиренное сердце: “Прав еси Ты, Господи!”».

О В.Н. Топорове

В последние годы наблюдается ренессанс русских мыслителей и ученых, которых можно причислить к консервативному и православному крылу. Однако почти нет подробных статей о В.Н.Топорове. Этот человек по глубине анализа мифопоэтического мышления превосходит все из известного мне на эту тему. Не говорю уже о методологическом и научном превосходстве, которое обусловлено серьезной профессиональной подготовкой. Нет другого человека, который бы столь хорошо разбирался в индоевропейских языках, мифологических традициях, архаической пред-философии, антропологии, русской литературе и культуре. Есть хорошие лингвисты, есть хорошие исследователи мифопоэтики, есть хорошие филологи и пр., но мне неизвестны люди, которые бы на таком высоком профессиональном уровне могли все это соединить (со сколькими языками он работал!). При этом Топоров всегда избегал упрощенных толкований мифопоэтических структур и как будто проникал вовнутрь, прозревал то, о чем говорится в текстах (особенно ценны его работы по ведийским источникам); как будто он сам это переживал. Вообще я слышал, что в роду Топорова все бабки были колдуньями и вроде как этот дар передался ему - вот, оказывается, в чем дело :-)
Как бы то ни было, лингвисты-мифологи XIX в., вроде того же Потебни, и близко к нему не стоят. Удивительно проницательный мыслитель и филолог! (хотя его этимологическим штудиям не всегда следует верить). Очень жалею, что не удалось лично с ним познакомиться... Прямо-таки напрашивается статья "Духовное и философское наследие В.Н. Топорова"... Может быть, займусь на досуге (когда таковой будет)
.
Интересные воспоминания о В.Н. Топорове представлены в ЖЖ у В.В. Емельянова:

Ислам в современной Европе

Еще давно по работе попросили написать статью по европейскому исламу. Вылилось это в довольно большой обзор, который можно найти здесь:
https://www.academia.edu/4020367/_
http://www.idmedina.ru/books/islamic/?5479

Сделаю сюда перепост заключительной части. Может быть, кому-то интересно...

"Материалы отчетов Фонда Сороса, а также другие современные исследования, позволяют составить общее представление о текущем положении мусульман в странах «первого эшелона исламизации» ЕС. Вопреки распространенному мнению, мусульмане не живут в Европе «параллельной жизнью» и не формируют «параллельное общество». В некоторых сферах они действительно менее активно включены в общественную жизнь, но налицо положительные тенденции, свидетельствующие о перспективах роста вовлеченности мусульман. Важным барьером для этого выступает дискриминация по религиозному и этническому признаку. Однако уровень дискриминации не является катастрофически высоким, и прилагаются серьезные усилия для того, чтобы минимизировать данный фактор. На муниципальном, федеральном и наднациональном уровнях ведется активная работа в этом направлении. Стоит отметить, что по целому ряду опросов мусульмане показывают приблизительно те же результаты, что и немусульмане. Например, это касается таких важных опросов, как «Удовлетворены ли вы муниципальным жильем?», «Доверяете ли вы полиции?», «Удовлетворены ли вы действиями полициями?», «Какие ценности наиболее важны для жизни в этой стране?», «Доверяете ли вы правительству?», «Доверяете ли вы парламенту?», «Уважаются ли в школах разные религиозные традиции?» и др. Все это позволяет говорить о том, что социальный и гражданский статус мусульман в этих сферах близок к статусу среднего коренного жителя. В тех же областях, где он еще далек от среднего, налицо явная тенденция к приближению.
           При оценке перспектив ислама в Европе необходимо учитывать следующие факторы: 1) положение мусульман в сфере образования, на рынке труда, их жилищные условия, модель расселения, социальную защищенность, ощущение принадлежности, идентификацию, политическую активность, представленность в масс-медиа и др.; эти проблемы довольно подробно освещены нами в Главах 4-7, и основной вывод заключается в том, европейские страны постепенно преодолевают этап сегрегации этнорелигиозных меньшинств и вступают в эпоху, когда меньшинства будут активно интегрироваться в социальную действительность; 2) демография европейского ислама; этот вопрос вкратце рассмотрен нами в Главе 2, основной вывод заключается в том, что численность мусульманского населения будет расти (за счет иммиграции и высокого коэффициента фертильности), но здесь не предвидится резких скачков, так что исламизация Европы идет умеренными темпами; 3) стратегия европейской политики по поводу интеграции; эта проблема рассмотрена нами в Главе 3, интеграция понимается как динамический процесс взаимного приспособления, в который вовлечены как иммигранты, так и принимающее общество; так понятая интеграция подразумевает модификацию принимающего общества и отсутствие полной ассимиляции иммигрантов, и именно с этим долгосрочным проектом связаны все инициативы, предпринимаемые на уровне Евросоюза; 4) политический контекст; этот вопрос частично затронут в Главе 3, но мы не стали останавливаться на политических партиях и проблемах представительства, так как данный вопрос напрямую не касается основной темы исследования; можно предположить, что даже резкая реорганизация политического поля в отдельных государствах (скажем, возрождение светского национализма) не сможет повлиять на базовую интеграционную стратегию, действующую на уровне Евросоюза.
           Итак, с учетом данных обстоятельств попытаемся обрисовать перспективы европейского ислама. Разумеется, при прогнозировании невозможно учесть все факторы, особенно глобального типа, поэтому наша проекция должна рассматриваться как наиболее вероятный сценарий эволюционного развития событий. Рассмотренные материалы позволяют сразу отбросить несколько абсолютно неправдоподобных проекций. Например, невероятным сценарием является «модель Еврабии», предложенная Жизель Литман [Littman 2005]. Согласно этой модели, Европа в ближайшее время будет поглощена мусульманами, что является частью намеренной европейской политики, ориентированной на союзнические отношения с арабскими странами в противоборстве США и Израилю. Ввиду своей конспирологичности, данная теория пользуется дурной славой в академических кругах, и как мы видим из авторитетных демографических проекций, представленных центром «Пью», на то есть все основания [1]. Среди других невероятных концепций можно упомянуть модель правового плюрализма и модель автономий. Согласно первой модели, будет введена дифференциация правовых норм для разных групп; мусульмане тогда могли бы получить особые права, которые ограничивали бы их в сравнении с основной частью населения. Ясно, что «богатый» в данном отношении исторический опыт Европы делает невозможным что-либо подобное. Согласно второй модели, мусульманам будет предоставлена региональная автономия. Разумеется, для всех стран «первого эшелона исламизации» это также абсолютно неправдоподобный сценарий. Можно привести еще множество экстравагантных теорий, но сейчас нет необходимости на них останавливаться. Попробуем рассмотреть реальные сценарии развития событий.
           Первый сценарий мы бы обозначили как «подъем национализма». Речь идет преимущественно о светском национализме, но в каких-то случаях он может приобретать и религиозные коннотации (например, немецкий протестантизм vs. ислам или христианская нация vs. ислам). Ультраправая националистическая политика будет проявляться в жестких иммиграционных ограничениях и в мерах, стимулирующих активную интеграцию или, точнее, ассимиляцию этнорелигиозных меньшинств (разумеется, это потребует официального закрепления дискриминирующих факторов); в конечном счете, такая политика может привести к стабилизации доли мусульман на уровне 6-8% или даже к сокращению их числа. Пока что данный сценарий расходится с глобальной стратегией европейских политиков, но для него имеются некоторые косвенные предпосылки.
Социальные опросы свидетельствуют о высоком уровне недовольства и страхе перед складывающейся ситуацией. Современный европеец еще недостаточно «обработан» идеологически, чтобы добровольно приветствовать мультикультурализм и радоваться тому, что его родная культура подвергается фатальным трансформациям. Европейским идеологам потребуется еще немало времени, чтобы воспитать нового «мультикультурного» европейца, и этот процесс будет проходить крайне болезненно. Один из симптомов – это поддержка правых и ультраправых партий, которые с 1980-х гг. утроили свое представительство в парламентах европейских государств (см. подробнее об этом [Givens 2005]). Так, в Нидерландах правая «Партия свободы» на выборах 2010 года заняла третье место, набрав 15.5% голосов; крайне правая «Австрийская партия свободы» на федеральных выборах 2008 года набрала 17.5% голосов, при этом на муниципальных выборах 2010 года в Вене она набрала 27% голосов; бельгийская правая партия «Фламандский интерес» на последних выборах получила 7.76%. Другим обстоятельством, которое делает возможным подъем национализма, является экономический кризис. Европа вступила в длительный период стагнации, который будет сопровождаться ростом безработицы и падением уровня жизни. Это может способствовать росту общего недовольства, поискам «внешнего врага» и социальным потрясениям.
Подъем национализма в глобальном масштабе является реалистичным сценарием, но, по нашему мнению, его вероятность не слишком высока. Несмотря на явный рост правых и ультраправых в Европе, их представительство все еще остается ограниченным, и они далеки от того, чтобы формировать мейнстрим современной политики. Учитывая исторический опыт Европы, сложно представить ситуацию, при которой ультраправые вообще стали бы мейнстримом. Что касается экономического фактора, то в долгосрочной перспективе резкое ограничение иммиграции не является желательным сценарием для Европы, поскольку европейское население сильно стареет, и европейская экономика нуждается в иммигрантах. Разумеется, правая и ультраправая политика потребовала бы отказа от либеральных интеграционных и иммиграционных стратегий, что также вряд ли возможно, учитывая общеевропейский идеологический климат.
Вторая перспектива европейского ислама может быть обозначена как «консервация нынешнего состояния». В рамках этой модели интеграция перейдет в длительный вялотекущий процесс, который очень слабо будет затрагивать (если вообще будет) быт и социальное положение мусульман; иначе говоря, этнорелигиозные меньшинства как бы «повиснут» между сегрегацией и полноценным включением в гражданское общество: они по-прежнему будут составлять второсортное общество, останутся объектом многочисленных форм дискриминации, будут представляться в негативном ключе в СМИ, и т.д. Этот вариант может рассматриваться как результат компромисса между современной политической конъюнктурой и получающими популярность правыми партиями. Прежняя «интеграционная» риторика, конечно, сохранится, но конкретные действия будут предприниматься менее активно. Экономическая стагнация может также поспособствовать «замораживанию» проекта интеграции. Этот сценарий реален, но он не кажется нам слишком правдоподобным. Главный аргумент здесь – демографический. Мусульманское население растет в процентном отношении (ср. также возрастную структуру), и его сложно сдерживать в границах гетто, не считаясь с его мнением.
Между этими двумя сценариями возможны пограничные варианты, которые сочетали бы в себе элементы первого и второго сценария. Безусловно, при наличии политической воли и социального запроса замедлить и даже остановить исламизацию Европы возможно. Но нам представляется, что такое развитие событий маловероятно – прежде всего, по идеологическим соображениям. Мы бы оценили шансы этих моделей на 15%: итого – 30% на две модели. Остальные 70% приходятся на третью модель, которую мы обозначаем как «десегрегация и умеренная интеграция». Эта модель представляется нам наиболее реалистичной.
           Модель «десегрегации и умеренной интеграции» предполагает, что современные тенденции сохранятся, и они приведут, с одной стороны, к изменениям внутри европейского ислама, а с другой стороны – к модификации европейского общества (что и предполагает логика «интеграционного процесса», согласно идеологам ЕС). Социальная интеграция будет активно продвигаться, по меньшей мере, еще несколько десятилетий. Мы сейчас находимся на ранней стадии данного процесса. Для мусульман это будет означать не ассимиляцию, но, скорее, приспособление к реалиям европейской жизни. Вероятно, на выходе мы получим умеренный и более либеральный вариант ислама, который слабее связан с этнокультурными корнями. Та форма «евроислама», которую проповедует Тарик Рамадан, вполне соответствует такому «исламу будущего»: она предполагает сочетание европейской идентичности, западного образа жизни, активной гражданской позиции с исламским универсализмом. Можно с уверенностью сказать, что полная ассимиляция мусульман невозможна, так что следует ожидать интеграцию с сохранением религиозной идентичности. Сейчас наиболее прогрессивно этот подход реализуется в Великобритании, о чем свидетельствуют результаты некоторых исследований. Так, по опросу за 2012 год, 86.4% мусульман Британии ощущают себя британцами, 83% гордятся тем, что они британцы, 82% хотят жить в поликонфессиональном обществе; но при этом лишь 7% называют в качестве своей главной идентичности британскую, 81% же думают о себе, в первую очередь, как о мусульманах. Религиозная идентичность, безусловно, останется доминирующей (как у большинства религиозных людей), но чувство патриотизма и принадлежности к европейской культуре будет расти.
           Из модели «умеренной интеграции» следует, что европейское общество также будут ожидать важные перемены. Вот уже несколько десятилетий мы находимся в точке «абсолютного максимума» либерализма – доведенной до абсурда политкорректности и «свободы-от» (которая легитимизирует освобождение человека даже от пола). Можно предположить, что рост числа мусульман и рост их влияния будет сопровождаться возрождением консерватизма и морали. Вряд ли через 20-30 лет мы сможем наблюдать гей-парады в центре Лондона, и едва ли мэр Берлина сможет открыто заявлять о своей гомосексуальной ориентации во время предвыборной кампании. Вероятно, де юре подобные негласные правила никак не будут закреплены, но де факто они будут существовать в сознании электората (ср. с ситуацией в России). Это будет сопровождаться демографически обусловленным ростом религиозности и усилением политических позиций мусульманского электората, что хорошо описано в работе Эрика Кауфмана. Таким образом, через несколько десятилетий мы должны увидеть консервативную Европу, отошедшую от гипертрофированного либерализма и поставленную в рамки традиционных ценностей. В этом случае мы будем свидетелями рождения новой европейской идентичности, запрос на которую имеется уже сейчас.
           Данный прогноз относится, прежде всего, к странам мусульманской иммиграции. Предполагается, что эти страны будут подтягивать менее исламизированные государства Европы по следующей логике развития: гастарбайтеры => сегрегация => десегрегация и умеренная интеграция => активная роль в формировании повестки дня и новой идентичности. Ситуация со странами, которые являются носителями традиционного ислама, не вполне ясна. В некоторых из них (например, Польша, Литва, Латвия) традиционный ислам, представленный преимущественно татарами, вымывается иммигрантами. В других странах (например, Албания, Босния и Герцеговина, Россия) позиции традиционного ислама сильны, и там вряд ли предвидятся серьезные изменения.
Итак, модель «десегрегации и умеренной интеграции» должна привести к росту консерватизма и формированию новой европейской идентичности, характер которой еще не вполне ясен. Может возникнуть вопрос: если эта модель отвечает нынешней интеграционной стратегии, то почему она приведет к результатам, которые не соответствуют ожиданиям европейских политиков? На самом деле, в этом нет ничего удивительного. У европейских политиков отсутствует реалистичное представление о том, чем является «мультикультурное общество с равным уважением прав всех граждан»; например, никто не сможет объяснить, как в таком обществе будут сосуществовать разнообразные «правовые» формы содомии, чья легитимизация является заслугой европейской культуры, с не менее «правовыми» формами исламской практики, которая ничего подобного не приемлет и всячески этому противится. Модель совместного «мирного» жития в рамках мультикультурного общества является утопией, поскольку она пытается универсализировать некоего «чистого субъекта», «универсального гражданина», согласного признавать право другого на пропаганду гомосексуализма, смену пола, поедание свинины (или говядины), займы под процент или рисование карикатур на Мухаммеда и Христа. Но реально такой «чистый гражданин» нигде не встречается, ибо даже западный человек «нечист», и за западным гражданином стоит определенная идентичность – в чем-то христианская, в чем-то историческая – иначе чем объяснить тюремные сроки за мнение, пусть и ошибочное, о том, что Холокоста не было? Универсальный гражданин мультикультурной утопии – это не тот, кто признает права человека (ведь реально никто знает каковы пределы этих «прав»), а тот, кому в наибольшей мере все равно и кто готов закрывать глаза на все, что напрямую не касается его личных интересов. «Чистый субъект» мультикультурализма и вообще всего либерализма – это латентный европеец. Вероятно, иллюзия «мультикультурного общества», в котором граждане априори индифферентны друг к другу, а, по сути, отчуждены друг от друга, является главным воздушным замком современной европейской идеологии – той идеей, которая ведет теперь уже старую Европу к самоаннигиляции"



[1] Впрочем, в политической делегитимизации Израиля, поддерживаемой европейскими странами, нет ничего невероятного; это могло бы стать следствием усиления мусульманского электората в обозримом будущем.

Лосев и марксизм

Вопрос о философском отношении Лосева к марксизму является предметом многочисленных дискуссий. Распространена точка зрения о том, что Лосев использовал марксистские понятия лишь ввиду того, что он творил в соответствующий исторический период (см. особенно «Историю античной эстетики»). В ряде черновиков Лосев сам пишет, что он не марксист. С другой стороны, некоторые исследователи отмечают, что Лосев в поздний период сознательно заимствовал некоторые марксистские идеи и творчески интерпретировал их. Вопрос в том, насколько такая интерпретация вообще может сопоставляться с марксизмом. Безусловно, Лосев не был марксистом, как и представителем какой-либо иной философской школы. Его вообще невозможно вписать в какие-либо рамки. Но влияние марксизма (шире – марксизма и гегельянства) на некоторые его идеи, по-видимому, все-таки имело место.

Прежде всего, стоит обратить внимание на социально-политические взгляды Лосева. В «Дополнениях к 'Диалектике мифа'» он критически настроен по отношению к советской системе и там же замечает, что ему ближе всего право-монархическое течение. Однако у него имеются и попытки выявить консервативный смысл советской цивилизации: например, в философской прозе 30-х годов «альтер эго» Лосева Н. В. Вершинин рассуждает о том, что ему - черносотенцу и консерватору диктатура ближе, чем парламентская республика, даже если это диктатура не аристократии, а пролетарской партии. В поздних заметках «Из бесед и воспоминаний» Лосев вполне эксплицитно пишет, что будущее человечества за социализмом: «Куда дальше движется человечество? А дальше идет то, что противоположно индивидуализму. А именно: общественность и коллективизм. То есть социализм. Он стоит на очереди после индивидуализма. Что противоположно индивидуализму? Коллективизм. Конечно, такой коллективизм, который не подавляет личность, а помогает ей развиться».

Марксистские вставки в работах Лосева разные исследователи оценивают по-разному. Так, В. Ерофеев называет «марксистские вставки» в произведениях Лосева «потемкинскими деревнями», предназначенными для бдительного «философского начальства», а Каменский говорит об особом «ироническом марксизме» Лосева. Однако, по словам А.А. Тахо-Годи, Лосев взял на вооружение некоторые методы из марксистско-ленинской литературы: например, учение о социально-экономических формациях, специфическую трактовку гегелевской диалектики и др.

Более эксплицитно о влиянии марксизма на Лосева говорит Р. Вахитов: «В условиях отсутствия идеологической цензуры можно было бы легко выбросить «марксистские куски» из произведений позднего Лосева без всякого заметного ущерба для их содержания. Но, скажем, представим себе, что из 1 тома «Античной эстетики» изъяли параграф 1 — «Марксистский принцип понимания античной культуры» и параграф 2 — «Приложение этого принципа к пониманию античного мировоззрения». Нетрудно ответить, что произойдет — стройное и строгое здание лосевской Античной Эстетики лишится своего методологического фундамента и просто-напросто рухнет, превратившись в беспорядочный набор прекрасных, но — увы! — только лишь фрагментов — добротных философских исследований частных вопросов истории древней философии, которые сами по себе ценны, но для которых не нужен гений Лосева, а достаточно лишь глубокой и широкой эрудиции. Ведь сама лосевская характеристика отличительной особенности античного мировоззрения — как восприятия космоса как живого, безличностного бога, получена им на основе анализа античного способа материального производства — отношений рабовладельца и раба, при которых рабовладелец выступает как активный, направляющий деятельность раба, но безличный дух, идея, а раб, как пассивное, но вместе с тем живое, хотя и тоже безличное тело, материя. И исходя из провозглашенного марксизмом единства всех сторон социального бытия — и материального производства — экономики, и духовного производства — науки, философии, искусства, идеологии, Лосев приходит к выводу о необходимости точно таких же и имеющих точно такую же субординацию категориях в античной философии».

Р. Вахитов обнаруживает в творчестве Лосева следующие точки соприкосновения между марксизмом и русской религиозной философией (о чем в явном виде высказывался сам Лосев): 1) диалектический метод; 2) критика капитализма и предвестие его гибели; 3) наступление новой коллективистской эпохи. О другой точке соприкосновения говорит сам Лосев: имеется в виду специфически понятая «материалистичность» русской религиозной традиции. Лосев пишет: «Самая идея божества как она развивалась в русской церкви выдвигает на первый план элементы телесности (таково учение о «Софии», «премудрости божьей»), в чем П. Флоренский находил специфику русского православия в отличие от византийского» (ср. также «религиозный материализм», «святая телесность» Вл. Соловьева).

Таким образом, можно утверждать, что Лосев, тяготея к платонизму и русской религиозной философии, все же сумел по максимуму использовать все положительное, что можно обнаружить в марксизме. Для него, однако, оставались неприемлемыми по меньшей мере два аспекта марксизма-ленинизма: материалистическое понимание всех исторических процессов и возможность радикальной социалистической революции.