Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

Курс лекций "Язык и мышление: границы лингвистической относительности"

Составил программу курса по теме "Язык и мышление: границы лингвистической относительности". По этой теме написано достаточно много трудов, но в русскоязычной литературе практически отсутствует рефлексия над современными западными исследованиями. Представленный вводный курс как раз ориентирован на такую предварительную рефлексию. Надеюсь, что мне наконец удастся найти работу по специальности и перестать работать кредитным менеджером, курьером, продавцом и пр.)) Если Вы знаете, в каком московском ВУЗе это потенциально может быть востребовано, то просьба сообщить. Теоретически я мог бы это читать на филологическом, философском, психологическом, историческом или культурологическом факультете. Свободное распространение приветствуется. Комментарии также приветствуются (в т.ч. возможные дополнения)... При большом желании можно сделать репост))
Скачать и просмотреть можно вот тут: 
http://rggu.academia.edu/BorodaySergey/Papers/1892707/_

Аннотация:

Курс лекций посвящен введению в проблематику лингвистической относительности. Акцент сделан на экспериментальных исследованиях конца XX – начала XXI вв. В то же время подробно рассматривается переформулировка тезиса о лингвистической относительности с учетом современных дефиниций «языка» и «мышления». Отдельное внимание уделяется истории вопроса. В программу включены наиболее важные исследования по проблеме языкового релятивизма, а также целая группа локальных исследований. Курс состоит из 6 частей. Первая часть посвящена истории вопроса и переформулировке основного тезиса. В следующих пяти частях рассматриваются определенные области мышления и перцепции, подвергающиеся языковому влиянию: пространство, время, движение, цвет, гендер, число и др. В заключительной части также указываются исследовательские перспективы, связанные с нетривиальными грамматическими категориями и своеобразием картины мира носителей индоевропейских языков. Каждая тема снабжена подробным списком литературы. Курс представляется особенно актуальным в свете отсутствия основательной рефлексии над западными исследованиями в русскоязычной литературе. 

А.Ф. Лосев о некоторых известных лингвистах

Удивляет, насколько свысока порой Лосев смотрел на своих современников. Статус крупного философа позволял?
Все выдержки взяты из воспоминаний В.В.Бибихина (http://lib.rus.ec/b/264119/read)
"Иванов в науке ничто. Вот Макаев… Он знает. Отрежет как машина, если ошибка. Та же порядливость и в жизни. У армянского католикоса, когда он приехал для визита, спросили, как его представить.
«Скажите только, что Макаев». Этого было достаточно, его сразу впустили. Макаев холостяк, и безупречно умеет держаться. Хороший языковед еще Маковский, который занимается английским. Недавно он женился второй раз…
У младограмматиков была настоящая наука. В греческом окончание аккузатива χωραν, в санскрите аcvam, в латинском тоже — т, в славянских жену, из носового *жено(м). Красиво! Правда, у них тоже были свои ошибки, например представление о фатальности всех законов. А структуралисты? Иванов написал статью о санскрите в «Вопросах языкознания». Там нашли больше 100 ошибок. Просили редакцию сказать об этом, хотя бы 5–6 примечаний дать, но те не стали: «Знаем, да что же делать?» Был один француз, который то же заметил. В науке Иванов ничто. Блуд один. Смеются же все. Но вот когда его ударили, он теперь поправляется. В фольклор пошел. Только это же ведь огромная наука. Фольклор связан с мифологией, а это огромная вещь. Это всё. Сказки в учебниках еще не мифы.
Ревзин глава всех этих структуралистов. Так у него вообще ничего нет… Мельчук, Зализняк — это да. У них реальные труды по крайней мере. Добросовестные. Работают. Аверинцев? Он всё время заикается. Не знаю, как он там говорит в университете. Не мои ли лекции пересказывает?"
"А я знаю, что такое структура: единораздельное целое. Всякое правило это тоже структура. Например, accusativus ab- solutus, scio teprudentem esse. Единая схема. Тыщи фраз подчиняются ной схеме. Жалкое понимание структуры у теперешних. Шаумян среди них однако занят делом. Его порождающая модель взята из античности. Думайте что хотите, говорю я Шаумяну, но вы не со структуралистами. Он сам говорит о себе: я не языковед, я фонолог. У Шаумяна есть в его схемах такое, что совершенно неприложимо к языку. Он с этим согласен. Его книга называется «Теоретические основы фонологии», и там даются абстрактные формулы. Чисто словесно их объяснить — это, говорит он, уже не его задача. Благодаря этому у него всё строго научно. А другие… Недавно был доклад Иванова в ОЛЯ. Отказ от прежнего, переход на индоевропейские рельсы. 10–15 лет загнул, пропало даром. Выезжает теперь на хеттском языке, на санскрите. Грамматикой хеттский язык похож на греческий. Но навыки у Иванова остались прежние. Занимается модными делами"
"Об Иванове и Топорове: лучшие годы свои убили на погоню за модой"
"Они (Иванов, Топоров) чувствуют глубину в языке, но выразить не могут. Я внимательно читал тартускую «Семиотику» и убедился, что хотя они не употребляют этого слова, но говорят по сути дела о символе"
"Как же я среди террористического марксизма мог соблюдать чистоту мысли, а Топоров, Иванов не могут? Зачем им абсурдная схема, которая не соответствует языку?"
"Кто возьмет кафедру языкознания. Рождественский на ученом совете характеризовал Иванова как пустое место. Не рекомендовал обращать внимание на этого работника, который не годится заведовать кафедрой. Широков Олег Сергеевич: знает много языков, док- юр, но едва ли годится быть заведующим кафедрой по характеру. Зализняк, хорошая характеристика. Но тоже не подходит. Единственный человек, который совершенно подходил бы для этой должности — европейское образование, профессионально несравним, — это Макаев. Каждые три-четыре года выпускает по книжечке, и каждая книга — настоящее исследование. Он германист, изучает руны, древнегерманский Wortschatz в сравнении с санскритом"
"Всё теперь уже изменилось. Иванов пустился в фольклор, изучает модель мира у каких-нибудь кетов. Там конкретный материал, структура в настоящем смысле. Формальный структурализм распался сейчас. Что структура это будто бы математика, теперь такого уже нет. А понятие структуры я очень люблю... Срезавшись на машине, они бросаются в языкознание, в индоевропейщину, вещи налаженные уже сто лет назад. Кто и в фольклор. Теперь, наверное, Иванову самому стыдно себя прежнего; наверное, он скажет, «ну, это был ребячий бред"
"Исследование Топорова предметно. Но владеет ли он греческим материалом, я сомневаюсь. Его переводам нельзя верить"
"Безобразие и проституция, которые проделал Аверинцев со святыми молитвами. Он всё хватается за высоты, но для этого надо же и духовное что-то иметь. Если бы я был митрополитом, я бы строго запретил использование этих переводов в церквах"
"В трех местах мою теорию символа отвергли — Лотман, Фролов, Виссарионович; три издательства положили камень в эту руку; а другие одобрили. Аверинцева везде принимают, потому что Аверинцев пробивной, а я не пробивной. Аверинцев большой литературный талант, но еще больше пробивной талант. У меня уже не тот возраст, чтобы ходить по издательствам, а Аверинцев во всех издательствах крутится"
"Зализняк очень талантливый человек. Моя аспирантка в восторге от него. У него прекрасная книга"
Вот так. Вяч.Вс.Иванов - ничтожество, а Аверинцев - сутенер)
я, кстати, не стал бы превозносить всех тех лингвистов, о которых говорит Лосев. Как раз напротив, я бы в чем-то Лосева поддержал - так сказать, не формально, а содержательно. Я привожу все эти выдержки, чтобы показать, что не менее великий Лосев говорит о тех, кого принято считать "великими" и "крупными", с весьма критическим настроем... это заслуживает внимания (хотя аргументы, конечно, у него тут отсутствуют)

Др.-инд. brahman: границы мифопоэтического и философского

  • Год назад делал доклад, касающийся происхождения слова brahman. Доклад разросся до размеров приличной статьи, которая, возможно, когда-нибудь будет написана. Формально исследуется эволюция термина brahman: от этимологии и возможных пересечений с авестийскими и древнеперсидскими материалами (авест. barezman, др.-перс. brzmniy) до поздней веданты и некоторых примечательных буддийских оборотов. Эта, казалось бы, локальная тема инкорпорирована в более общую проблему зарождения философской проблематики и перехода, собственно, от мифопоэтического к философскому. Привожу резюме доклада; надеюсь, это кого-нибудь заинтересует:
  • "Название доклада «Древнеиндийское brahman: границы мифопоэтического и философского» содержит все основные проблемы и пути их возможного развертывания. В основе нарратива стоит эволюция древнеиндийского философского и ритуального термина brahman; история этого термина представляет ту ось, на которую нанизываются все дальнейшие размышления. Невозможно обсуждать семантическую эволюцию понятия без обращения к смысловому контексту, в котором это понятие формируется и развивается; эволюция семантики отражает определенный сдвиг в мышлении и ментальности. Тем более это справедливо для центральных терминов онтологии, к которым, безусловно, относится др.-инд. brahman. Данное слово, по-видимому, восходит к индоевропейскому корню *bhelg’h- «возрастать, вспухать» (альтернативный вариант - *bhreg'h-, корень с неясной семантикой, относящийся к сфере сакрального), на синхронно-индийском уровне оно эксплицитно связывается с другим корнем bṛh, который, впрочем, тоже обозначает «расти, возрастать»; буквально brahman мог бы пониматься как «возросший, великий». В ранневедийских источниках этим термином обозначается «слово, магическое слово»; буквальный перевод brahman как «слово» еще мало говорит о смысле данного термина, пока не разъяснено, что значит говорить с точки зрения ведийского мышления. Данное замечание по отношению к одной из крупнейших ритуально-поэтических традиций с ее глубочайшим вниманием к сакральности речи не кажется чем-то тривиальным. Делается попытка разъяснить контекст, в котором функционирует brahman-слово: оказывается, что обоснование речи для ведийского периода должно происходить с учетом специфических интуиций славы, истины, бога, мифа, времени, космоса, алтаря, жертвенной соломы и др. Следующим этапом должно быть выяснение значения др.-инд. brahman сначала в брахманической литературе, а затем в Упанишадах. Здесь brahman развивается от первичного значения силы молитвенного слова к некоему универсальному принципу бытия вселенной, тождественного с внутренним дыханием (внутренним словом) человека. Проблематика Упанишад открывает для нас горизонты уже традиционной индийской философии с ее шестью школами-даршанами. Анализируется концепция brahman в рамках каждой из школ: санкхьи, йоги, ньяи, мимансы, вайшешики и веданты; отдельно говорится о нескольких разновидностях веданты. Подчеркивается общее и отличное в интерпретации др.-инд. brahman в этих школах. На примере этих школ мы видим как стихийные изречения поздневедийского периода обретают системность и некоторую абстрактность, метафизичность. От brahman как непосредственно осязаемого в ритуале молитвенного слова уже практически ничего не остается (хотя на каких-то уровнях еще можно обнаружить неявные остатки вроде учения о перманентном слове-śruti). Общая тенденция заключается в перемещении сферы употребления brahman от ритуального контекста к абстрактно-философскому контексту.
  • Следующая глава, обозначенная как «Культ деревьев», кажется чем-то отдельным и независимым по отношению к предшествующему изложению; на самом деле, данная глава является попыткой сделать заход все к той же проблеме, но уже с несколько другой стороны, что будет ясно из третьей части. Во второй главе рассматривается культ дерева и, особенно, образ Мирового Древа в мировых мифологических традициях, в языке, в повседневной жизни людей архаического периода. Вскрывается тесная, даже «интимная», связь мифологических представлений с непосредственно осязаемой реальностью для мифопоэтической эпохи: дерево может быть реальным ритуальным элементом, либо быть конкретным проявлением более общего представления о «центре мира» или «мировой оси», отождествляясь при этом, например, с осью хижины или с колбой, в которой происходит процесс алхимической трансформации и т.д. и т.п. Важно отметить конкретность и непосредственность всех этих образов, и в каком-то смысле их «немифологичность», если под мифологией понимать «отвлеченную модель действительности». Собранный материал (на самом деле, материала можно было бы собрать раз в 100 больше) хорошо иллюстрирует данную идею.
  • Наконец, третья часть обозначена как «Древо и brahman», в ее названии уже сокрыт ключ ко всей предшествующей проблематике. Здесь развивается предположение В.Н.Топорова о brahman как о первичном ритуальном элементе по типу ритуального столба, отождествляемого с Мировым Древом. Такая полисемия термина, способного обозначать одновременно и молитву, и ритуальный столб, нас не должна ставить в тупик, потому что многие ранневедийские термины крайне полисемичны. Полисемия, однако, не значит отсутствия единой нити, связывающей те значения, которые кажутся нам самостоятельными. Главная проблема как раз и заключается в том, чтобы понять, то есть увидеть, каким образом brahman («величие») может быть и непосредственным столбом, и молитвенным словом; проблема в том, чтобы обеспечить прорыв, выражаясь метафизически, трансцендентного в непосредственное. Для этого предполагалось написать четвертую часть статьи, обозначенную как «Феноменология древа», но ввиду чрезвычайной сложности вопроса (и, по сути, необходимости специфического раскрытия феноменологического измерения языка) этого так и не было сделано. Таким образом, эволюция понятия brahman служит иллюстрацией к более общей проблеме размежевания мифопоэтического и философского мышления, произошедшего в «осевую эпоху» (К.Ясперс); речь идет именно о границах мифопоэтического и философского, но не cтолько в историческом плане, сколько в плане проблематичности определения содержательных границ для данных моделей мышления. Решение этой проблемы предполагает феноменологическое вскрытие мифопоэтического подхода к сущему, до чего еще очень далеко, но что может быть сделано путем выявления скрытой нити мышления, по которой следуют ведийские источники в своей эволюции (ср. здесь же древнегреческие досократические материалы)"

Философия преподавания

 В процессе очередной попытки (и снова неудачной) устроиться на ту работу, которая мне бы нравилась (т.е. на преподавательскую), мне пришлось ответить на несколько общих вопросов, касающихся методики преподавания философии и моих предполагаемых нововведений в данном направлении. Вот, собственно, текст: 

"Высокое качество преподавания возможно только в том случае, если человек способен преподать в должном виде свой предмет, ориентируясь на потенциал аудитории и, по возможности, каждого конкретного слушателя. Поскольку способность к усвоению материала напрямую связана со сложностью материала, то и преподавание определенных дисциплин имеет свою специфику. Невозможно пользоваться одинаковыми методами при подаче, например, таких разных вещей как «история отечества» и «основы квантовой механики». Акт преподавания должен держать в расчете три компонента: специфику предмета, потенциал слушателей и способ подачи материала. Мы говорим преподавание – и слышим при этом давание, подачу, преподачу, отдачу, короче говоря, все то, что связано с корнем, порождающим семантическое поле, относящееся к «даванию». Качественное пре-по-давание представляет собой само-от-дачу – не предоставление каких-то голых эмпирических материалов, а именно отдачу всего того, что составляет стержень мышления самого пре-по-дающего. В данном отношении философия наиболее специфична. Уже в античности философское обучение было распознано как нечто совершенно отличное от того, что было известно под традиционным воспитанием (παιδεία). Отношения между учеником и учителем предполагали тесную личную связь. Вспомним μαιευτική Сократа: учитель не способен дать ученику того, чего нет в нем самом; учитель может только позволить произрасти, позволить открыться истине внутри ученика – истине, понятой как несокрытость бытия (α-λήθεια). По-античному понятое пре-по-давание не имеет ничего общего с передачей голых фактов; пре-по-дать – значит отвернуть ученика от тьмы сокрытости, не-истинности, в сторону открытости сущего, в прямом смысле слова про-светить ученика, образ-овать его, придать ему образ (ср. по-античному понятый образ как ιδέα). Может быть, именно такого подхода в наш век прагматизма и «точных» наук как раз и не хватает? Набить голову ученика бесполезными фактами, носящими историко-философский характер, - это еще не преподать материал. Если говорить в «ценностном» контексте, то можно отметить, что самое существенное в преподавание философии – это умение «заразить» слушателя тягой к самостоятельному мышлению и почтением к западной традиции мысли – традиции, которой каждый невольно причастен (в условиях глобализации это становится еще более актуально). Философия позволяет увидеть альтернативные подходы к действительности; философия способна показать (и уже неоднократно это делала) обусловленность науки и технического пути развития, мировоззренческие предпосылки этого пути; философия демонстрирует многообразие культур и непохожесть стилей мышления – что вообще является существенным моментом человеческой природы. Предоставляя выбор каждому, философия предоставляет свободу. Может быть, хороший преподаватель как раз и должен стремиться к тому, чтобы пре-по-дать свободу?
 Существуют разные методы, позволяющие добиться чего-то подобного. В первую очередь, важно определиться с потенциалом аудитории; провести разговор с каждым слушателем. Необходимо выделить тот минимум, с которым каждый должен будет выйти из аудитории после прослушанного курса. Только на основе какого-то эмпирического минимума возможно дальнейшая работа с человеком. Этот минимум будет напрямую зависеть от заявленной темы курса. Помимо общего рассмотрения существующих философских положений, касающихся того или иного вопроса, требуется также работа с источниками – невозможно провести курс по философии, не прочитав ни одной страницы великого философского произведения – будь то «Бытие и время» Хайдеггера, «Феноменология духа» Гегеля или «Софист» Платона. При этом при работе с источником важно показать, в какой степени данный автор причастен тому, что можно назвать «скрытой нитью» западного мышления – вопроса о том, что реально, а что - нет («что есть сущее?», τι το ον). Важно также увидеть в сколь специфическое русло данный вопрос был направлен в XX веке феноменологами, неопозитивистами и постмодернистами. Как показывает практика, попытка придать логику эволюции западного мышления весьма плодотворна с точки зрения образовательного процесса – именно понимание того, что человек в своем мышлении не есть нечто независимое, но всегда что-то исторически детерминированное, позволяет поставить ученику первые вопросы над легитимностью тех концепций, которых он был склонен придерживаться как «само собой разумеющихся». Работа с источником и осознание того факта, что сходные вопросы волновали и Платона, и Канта, и Деррида и др. позволяет увидеть в крупных мыслителях, прежде всего, хороших собеседников. Естественно, столь «интенсивный» подход годится не для всех. Поэтому плодотворна попытка (конечно, уже после нескольких проведенных занятий) внутреннего «членения» аудитории: бо́льшая часть, безусловно, должна будет ориентироваться на тот эмпирический минимум, о котором уже говорилось; в то время как совсем небольшая часть слушателей будет способна пойти по пути самостоятельного мышления. Данный тезис может шокировать некоторых «демократично» настроенных преподавателей; между тем, философия никогда не была делом большинства, и (одному Богу известно почему) несомненно, что большинство не способно интересоваться проблемами, относящимися к обусловленности собственного мышления. Важно также отметить, что вопрос был поставлен о высоком качестве преподавания, что с необходимостью требует определения неких «идеальных» качественных ориентиров, к которым стоит стремиться; неспособность большинства (исходя из практики) к усвоению высоких философских положений не означает, что философия должна быть приспособлена к их мышлению; думать так – это все равно, что считать, будто при изложении квантовой механики нужно ее «приспосабливать» к способностям слушателей. Нужно учитывать проблему плохой усваиваемости материала, но при этом все-таки стремиться к «идеальному» ориентиру, служащему для каждого преподавателя показателем качества.
 Качественно преподавать материал может только тот, кто хорошо ориентируется в своей специальности. Занятия наукой не могут отрываться от преподавания. Учитывая количество материала, посвященного философии и выходящего ежемесячно, можно утверждать, что преподаватель, не следящий за новейшими разработками в данной области (вопреки расхожему мнению, здесь по-прежнему есть что разрабатывать), теряет способность качественно подать материал. Курсы должны эволюционировать каждый год, преподаватель должен развивать собственные идеи и оттачивать свою модель мышления. Если качественное преподавание предполагает работу с мышлением ученика, то не в меньшей степени оно же предполагает и, так сказать, само-образование преподавателя – в научных диспутах, в кругу коллег, в работе с источниками и пр.; это взаимосвязанные процессы. Почти все крупные мыслители были, в то же время, крупными преподавателями, организаторами целых школ (Шеллинг, Гегель, Шопенгауэр, Гуссерль, Хайдеггер, Гадамер и др.); и никто из них не читал одни и те же курсы из года в год. Напротив, на материалах курса можно проследить эволюцию мысли мыслителя. Среди крупных философов наблюдается тенденция к игнорированию печатных публикаций, и бо́льшая ориентация на непосредственное прочтение курса, на вербализацию своей мысли; качественно вербализованная мысль – это тон, сила, модуляция, темп, т.е., как заметил Ницше, «музыка за словами». Именно такая тенденция должна быть определяющей и для преподавателя, стремящегося к качественному обучению."