Category: лингвистика

Category was added automatically. Read all entries about "лингвистика".

Евразийство и гипотеза Сепира-Уорфа созданы друг для друга)

И вот почему (как же до этого еще никто не додумался?): http://www.rossia3.ru/politics/russia/lingv_otnosit

Лингвистическая относительность. Под лингвистической относительностью в широком смысле следует понимать зависимость ментальных процессов и перцептивных механизмов от языка. Конкретизация данного определения проблематична, т.к. для этого требуеся подробный анализ существующих научных школ, занимающихся проблемой языка и мышления, и их теорий (вплоть до самих дефиниций «языка» и «мышления»). Проблема лингвистической относительности как проблема, находящаяся на стыке лингвистики, психологии и культурологии, - это, по сути, совокупность разнообразных концепций, исследований, эмпирических материалов и пр., связанных с феноменом языка в когнитивном аспекте. С исторической точки зрения тезис о лингвистической относительности явился импульсом для развития когнитивной лингвистики (вторая половина XX в.). На данный момент не существует общепринятого определения лингвистической относительности, поскольку не существует общепринятых взглядов на «язык» и «мышление». Проблему лингвистической относительности имеет смысл рассматривать с опорой на традиционную дефиницию («влияние языка на мышление»), задействуя при этом материалы когнитивной лингвистики и смежных наук.

История вопроса. Можно выделить два основных направления: 1) первое берет начало от немецких романтиков с их идеей «мировоззрения», «мировидения», «картины мира» (die Weltanschauung); научное и лингвистическое обоснование этому направлению придал В. фон Гумбольдт (на уровне лингвистики       XIX в.); это направление носит в большей степени спекулятивный характер и пользуется поддержкой у философов (неокантианцы, Э.Кассирер, О.Шпенглер, частично М.Хайдеггер и др.); во второй половине     XX в. его подробно развивают неогумбольдтианцы; 2) второе направление берет начало от отца американской антропологии Ф.Боаса и развивается его последователями – Э.Сепиром и Б.Уорфом. По имени двух последних гипотезу лингвистической относительности часто называют гипотезой Сепира-Уорфа. Ни Сепир, ни Уорф не давали формулировок этой гипотезы и вообще не пользовались этим термином, но в их работах (в большей степени, у Б.Уорфа) четко прослеживается идея о том, что язык принципиальным образом влияет на мышление. Уорф исследовал индейский язык хопи и по целому ряду параметров сравнил его со «средним европейским стандартом» (standard average european), то есть с неким «усредненным» вариантом индоевропейского языка и с параметрами, характеризующими европейские языки. В результате исследования Уорф пришел к выводу о том, что и в случае с индоевропейскими языками, и в случае с языком хопи структура языка определяет мышление и его культурные экспликации: так, например, отсутствие грамматической категории времени в хопи способствует взгляду на мир, как на нечто, находящееся в постоянной подготовке, в постоянном созревании, а это, в свою очередь, ведет к специфической организации социально-политической и религиозной сферы. Уорф также сравнивал «средний европейский стандарт» с другими индейскими языками, настаивая на обусловленности западного мышления (в т.ч. выраженного в науке и логике). Хотя гипотеза Уорфа пользовалась большой популярностью в 40-50е гг., и имела целый ряд последователей (наиболее известный из них Дж.Хойер, попытавшийся показать связь между преобладанием в языке навахо глагольных словоформ и «динамическим» взглядом на мир индейцев навахо, отражающимся в их кочевом образе жизни и их мифах), она была основательно раскритикована, прежде всего, благодаря появлению более подробных описаний языка хопи. Одному из главных специалистов по этому языку Э.Малотки даже принадлежит книга «Время у хопи», в которой убедительно критикуются взгляды Уорфа. Интерес к лингвистической относительности угас в 60-70е гг., когда в лингвистике обнаружилась отчетливая тенденция к универсализму.

Современное состояние проблемы. Исследования Уорфа опирались на обширный полевой материал, но их доказательная база была слабой (не случайно, сам Уорф говорил в весьма осторожных тонах о лингвистической относительности). Строго говоря, для доказательства (или для опровержения) предложенных Уорфом тезисов необходимы корректно поставленные психологические эксперименты. Как справделиво заметил Дж.Люси, именно такие эксперименты не были проведены ни Уорфом, ни его критиками. Современное состояние проблемы лингвистической относительности характеризуется ориентацией на эмпирический материал. Из наиболее крупных исследователей, занимающихся этим вопросом, начиная с 80х гг., можно упомянуть Дж.Люси, Дж.Гумперца, С.Левинсона, Д.Слобина, Л.Бородицки, М.Боверман, Н.Эванса и др. Программной работой нового периода является сборник статей под редакцией Гумперца и Левинсона (1996 г.), в котором переосмысляется сама формулировка «лингвистической относительности» (проблема выводится за пределы узкой модели язык-мышления, охватывая область культуры, социальной организации и др.), а также приводятся новые дополнительные доводы в пользу принципиального структурирования мышления языком. Центром современного подхода является Институт Психолингвистики Макса Планка, возглавляемый С.Левинсоном. Благодаря обширным исследованиям австралийских, папуасских, индейских, индоевропейских и др. языков, удалось убедительно показать релевантность гипотезы лингвистической относительности по целому ряду направлений, хотя требуются дополнительные опыты для уточнения выводов и формирования обобщенной картины. Эксперименты ставятся по следующим направлениям: концептуализация цвета, пространства, времени, формы/субстанции, зависимость мышления от наличия в языке гендерных, темпоральных, числовых и др. маркеров. Больше всего развита «пространственная» проблематика, которой посвящены обобщающие исследования С.Левинсона и его коллег. Удалось выявить зависимость восприятия пространства и умения ориентироваться в пространстве от языковой концептуализации пространства (например, умение носителей языка гуугу-йимитир определять расположение осей абсолютной референциальной системы, не основываясь на каких-либо внешних признаках, или неразличение носителями языка цельталь, где отсутствуют маркеры со значением «лево» и «право», зеркальных объектов). Э.Свитсер, Р.Нунес, Л.Бородицки и др. удалось показать, что это распространяется и на концептуализацию времени: например, будущее как «то, что позади», а прошлое – «впереди», в языке аймара; или деперсонализация при определении течения времени в языках с абсолютной пространственной системой референции (время течет «вверх по холму», «вниз по холму», «вдоль течения реки» и т.д. как в некоторых языках Океании).

Евразийство и лингвистическая относительность. Несмотря на фундаментальность (как для философии, так и для понимания когнитивных процессов) современных исследований, в отечественной интеллектуальной среде отсутствует общая рефлексия над этими вопросами. Представляется, что такая рефлексия может быть плодотворно осуществлена в рамках евразийского движения. Евразийство постулирует (и, возможно, отчасти конструирует) концепт Евразии как цивилизационный концепт; помещение Евразии в цивилизационный контекст предполагает самостоятельность и смысловую самодостаточность этого феномена, его особый язык. Проблематика лингвистической относительности и вообще вся область когнитивной лингвистики предоставляют незаменимый и принципиально новый методологический базис для анализа (и конструирования) концепта Евразии. Язык тесно переплетен с другими цивилизационными явлениями, но язык представляет собой «материю», и в то же время, структурирующий принцип цивилизационных явлений; сама цивилизация есть в своей глубинной основе язык. Начиная дискрипцию евразийского феномена с языкового уровня, мы, во-первых, даем наиболее фундаментальное и разностороннее его описание, а с другой стороны, устанавливаем границы, в которых данный феномен может быть описан и которые являются залогом его самодостаточности, его несопоставимости с другими цивилизационными (= знаковыми) дискурсами. Данный методологический принцип обладает более выигрышным положением, нежели спекуляции ранних евразийцев, славянофилов и пр. об «особом пути» русской цивилизации, которые делались в контексте западных цивилизационных и философских теорий XIX – нач. XX вв. (ср. особенно философию истории Гегеля как импульс для спекуляций над «историческим предназначением» России). Однако эмпирические разработки евразийцев могут быть включены в контекст языкового анализа, как и отдельные современные исследования, посвященные «русской картине мира» (В.Колесов, А.Зализняк, И.Левонтина и др.).

Примеры исследований. На данный момент практически не существует монографий, в которых бы с использованием инструментария когнитивной лингвистики, а также на основе конкретных экспериментов, давалась бы разносторонняя дескрипция той или иной цивилизации (однако существуют исследования, посвященные какому-то отдельному аспекту культуры и языка; ср. подробнейшую монографию Г.Кэблиц о восприятии пространства у маркизских народов, 2006, а также статьи в сборнике под редакцией Беннардо, 2002). Пожалуй, единственным примером целостного описания сравнительно небольшой культуры с использованием данных методов является исследование Дж.Беннардо, посвященное полинезийскому народу тонга (2009). В своей монографии Беннардо дает фундаментальный анализ религиозной сферы, социальных институтов, ценностей, традиций, норм поведения и пр. у тонга с опорой на языковой материал; этот анализ базируется на личных полевых исследованиях автора. Беннардо приходит к выводу о том, что в основе мышления тонга находится принцип «лучеобразности», «радиальности» (radiality): лежащая в поле досягаемости точка, отличная от эго, берется в качестве источника/цели при выстраивании отношений между другими точками этого поля, включая эго; иначе говоря, речь идет о специфической деперсонализации - конституировании взаимосвязей, исходя из центра иного, чем эго. Носители языка тонга как будто обладают «радиальным умом» (radial mind), под механизмы которого они подстраивают в т.ч. все нововведения западной цивилизации. Эта «радиальность» проявляется, во-первых, в концептуализации пространства, при которой преобладает абсолютная система отчета с устойчивым центром (и как следствие – в концептуализации времени). Во-вторых, при локальных ритуалах и повседневных действиях, а также при запоминании каких-либо совместных действий, что подтверждено тестами (память «локализуется» вокруг центральной фигуры, т.е., например, запоминаются люди находящиеся рядом с харизматическим лидером, а не с испытуемым). В-третьих, в общей организации религиозной сферы, центром которой является концепт «маны». В-четвертых, в специфической структуре имущественных отношений. В-пятых, в терминологии родства, конституирующейся вокруг термина для брата/сестры, а не вокруг эго (как, например, в индейской терминологии родства). Наконец, в-шестых, в социальных отношениях и социальных нормах – в понимании знания, традиции, обучения и пр. Таким образом, Беннардо удалось убедительно показать, как «радиальность» (возможно, имеющая истоки в языковой концептуализации пространства с абсолютным центром референции) формирует ключевые области культуры народа тонга.

Евразийская перспектива. Важнейшим условием целостного описания евразийской цивилизации с учетом данного подхода является усвоение современных материалов по когнитивной лингвистике и проблеме лингвистической относительности. Данное усвоение позволит сделать выводы о границах проникновения языкового влияния в культуру и мышление, также оно позволит выявить «шаблонные» прецеденты такого влияния, уже исследованные на базе других цивилизационных областей. Евразийство не может довольствоваться историко-философской, политической и пр. проблематикой при определении собственной идентичности и при демаркации от западного дискурса; такое довольствование подразумевает игру на поле западного дискурса. У евразийской цивилизации своя «история», своя «политика», своя «логика», потому что у нее свой авто-номный и авто-референтный язык. Нужно только суметь осмысленно заговорить на нем…

.

Рекомендуемая литература

Уорф Б. Отношение норм поведения и мышления к языку. // Новое в зарубежной лингвистике. М, 1960.

Уорф Б. Наука и языкознания. // Новое в зарубежной лингвистике. М, 1960.

Уорф Б. Лингвистика и логика. // Новое в зарубежной лингвистике. М, 1960.

Сепир Э. Избранные труды по языкознанию и культурологии. М, 1993.

Whorf B. Language, Thought and Reality. The M.I.T. Press, 1955.

Bennardo G. Language, Space and Social Relationships. A Foundation Cultural Model in Polynesia. Cambridge

University Press, 2009.

Bennardo G. (ed.) Representing Space in Oceania: Culture in Language and Mind. Canberra, 2002.

Boroditsky L., Casasanto D. Time in the Mind: Using Space to Think about Time. // Cognition 106, pp. 579-593.

Boroditsky L. Gaby A. Remembrances of Times East: Absolute Spatial Representations of Time in an Australian Aboirignal Community. // Psychological Science 2010.

Cablitz G. Marquesan. A Grammar of Space. Berlin – New York, 2006.

Hill J., Mannheim B. Language and World View. // Annual Review of Anthropology 21 (1992), pp. 381-406.

Levinson S. Space in Language and Cognition. Cambridge University Press, 2004.

Levinson S., Brown P. Immanuel Kant among the Tenejapans: Anthropology as Empirical Philosophy. // Ethos 22,

pp. 3-41.

Levinson S., Gumperz J. (ed.) Rethinking Linguistic Relativity. Cambridge University Press, 1996.

Levinson S., Wilkins D. (ed.) Grammars of Space. Explorations in Cognitive Diversity. Cambridge University Press, 2006.

Lucy J. Language Diversity and Thought. A Reformulation of the Linguistic Relativity Hypothesis. Cambridge University Press, 1992.

Lucy J. Grammatical Categories and Cognition. Cambridge University Press, 1992.

Sweetser E., Nunez R. With the Future Behind Them: Convergent Evidence From Ayamara Language and Gesture in the Crosslinguistic Comparison of Spatial Construals of Time. // Cognitive Science 30 (2006).

Underhill J. Humboldt, Worldview and Language. Edinburgh University Press. 2009.

Деррида спорит с Бенвенистом

"Derrida's critique of Benveniste exemplifies the aporias that Derrida suggests inhere in assertions that philosophic discourse is governed by the constraints of language. For the oppositions of linguistics--"natural language/formal language, language system/speech act, insofar as they are productions of philosophical discourse, belong to the field they are supposed to organize."[44] Derrida thus inverts Benveniste's claim, asserting that "philosophy is not only before linguistics in the way that one can be faced with a new science, outlook, or object; it is also before linguistics in the sense of preceding, providing it with all its concepts."
http://www.stanford.edu/dept/HPS/RethinkingSciCiv/etexts/Hart/Translating.html#fnB40

Не могу найти аутентичную статью Деррида. Читаю только ее пересказ, но общий тезис ясен. Бенвенист считал, что Аристотель спроецировал на "категории" факты греческого языка, а предпосылкой метафизики явилась специфика греческого глагола бытия (я в каком-то смысле придерживаюсь аналогичного мнения). Деррида критикует Бенвениста за то, что он перевернул истинную иерархию: сама возможность лингвистики и лингвистического дискурса фундирована в философии. Эврика! Это действительно можно показать исторически. И, например, с тем же определением "копулы" - это прозрачней всего. Удивительно, уже в двух принципиальнейших моментах мои мысли предвосхитил Деррида. Первый момент - проблема "презентности" (а значит - частичного гипостазирования) хайдеггеровской алетейи. Второй момент - фундированность лингвистики в философии. Второй тезис, правда, я пока не могу убедительно развить, поскольку это потребовало бы внутренней критик всех существующих лингвистических учений. Не думаю, что в ближайшие десять лет я в них смогу обстоятельно разобраться, - не то что раскритиковать. Тема неподъемная. Так что, остаемся на прежней почве "обусловленности метафизики языком".
Копаясь в литературе, в последнее время все чаще встречаюсь с тем, что мои мысли уже кто-то изложил. Как будто достаточно вдуматься в философия Хайдеггера и уже все дальнейшее развитие мысли как на ладони)) 
Никто не знает, где достать статью Деррида?
Jacques Derrida, "The Supplement of Copula: Philosophy before Linguistics," in Textual Strategies: Perspectives in Post-Structuralist Criticism.

Э.Бенвенист пытается преодолеть метафизическое понимание языка

Эссе Э.Бенвениста "Категории мысли и категории языка" интересно во всех отношениях. Но интереснее всего оно тем, что его написал профессиональный (и весьма авторитетный - особенно, для своего времени) лингвист, а не философ. Я приведу лишь выдержки, относящиеся к пониманию Бенвенистом отношений между языком и мышлением, хотя в этом эссе самое интересное - это установление тотальной зависимости аристотелевской онтологии от фактов греческого языка (этот тезис будет развивать Ч.Кан в отдельной монографии).

"Применения языка, на котором мы говорим, столь многообразны, что одно их перечисление вылилось бы в обширный список всех сфер деятельности, к каким только может быть причастен человеческий разум. Однако при всем их разнообразии эти применения имеют два общих свойства. Одно заключается в том, что сам факт языка при этом остается, как правило, неосознанным; за исключением случая собственно лингвистических исследований, мы очень слабо отдаем себе отчет о действиях, выполняемых нами в процессе говорения. Другое свойство заключается в том, что мыслительные операции независимо от того, носят ли они абстрактный или конкретный характер, всегда получают выражение в языке. Мы можем сказать все что угодно, и сказать это так, как нам хочется. Отсюда и проистекает то широко распространенное и так же неосознанное, как и все, что связано с языком, убеждение, будто процесс мышления и речь — это два различных в самой основе рода деятельности, которые соединяются лишь в практических целях коммуникации, но каждый из них имеет свою область и свои самостоятельные возможности; причем язык предоставляет разуму средства для того, что принято называть выражением мысли. Такова проблема, которую мы рассмотрим здесь в общих чертах, главным образом с целью разобраться в некоторых неясностях, связанных с самой природой языка.
Collapse )

Экзотичные и "аномальные" языки. Части речи: имя, глагол и др.

Разделение на имя и глагол (в синтаксическом плане – на субъект и предикат) долгое время считалось – а целой группой исследователей считается и по сей день – универсальным. Эта идея восходит еще к Аристотелю, он пишет в «Поэтике», что имя это «составной, имеющий самостоятельное значение звук без оттенка времени», а глагол «это составной, имеющий самостоятельное значение звук с оттенком времени… Например, человек или белое не обозначают времени, а идет или пришел имеют добавочное значение; одно – нынешнего времени, другое – прошедшего». Как и везде у Аристотеля, здесь в статус философской универсалии возводятся факты греческого языка, которые осмысляются в перспективе античной онтологии (позднее греко-латинские грамматисты возведут в статус лингвистических универсалий особенности классических языков – откуда и все современные понятия «время», «вид», «падеж», «субъект», «предикат», классификация падежей и т.д.). В XX веке была исследована целая группа языков, которые, похоже, подрывают представление об универсальности категоризации по типу имя/глагол или, по крайней мере, требуют корректировки этой схемы (напр., выделение дополнительных критериев, которые бы позволяли факты новых языков включить в новую более масштабную модель). Помимо этого, далее также будут рассмотрены языки, которые потребовали введения некоторых дополнительных классов слов, отсутствующих в традиционных грамматиках. И вообще «аномальные» языки, расходящиеся с привычными представлениями о «частях речи».

Рекомендуемая литература:
1. Jakobsen W. H., Jr. Noun and verb in Nootkan // The Victoria conference on Northwestern languages Ed. by Efrat B. S. Victoria, 1979.
2. Davidson, Matthew. Studies in Southern Wakashan (Nootkan) grammar, 2002
Nakayama, Toshihide. Nuuchahnulth (Nootka) morphosyntax. Berkeley: University of California Press. 2001
3. Sapir, Edward & Swadesh, Morris. Nootka texts: Tales and ethnological narratives with grammatical notes and lexical materials. Philadelphia: Linguistic Society of America, 1939
4. Haspelmath et al (ed)_Language typology and language universals. An international handbook_2001.
5. Vogel & Comrie (ed)_Approaches to the Typology of Word Classes_1999
6. Broschart J. Why Tongan Does it Differently: categorical distinctions in a Language without Nouns and Verb // Linguistic Typology 1-2. 1997.
7. Sasse H.-J. Das Nomen – eine universal Kategorie? // Sprachtypologie und Universalienforschung. 46. 1993.
8. Sasse H.-J. Forthcoming. Cayuga. Munchen.
9. Walsh M. Vouns & Nerbs: A category Squish in Murrinh-Patha (Northern Australia) // Studies in Kimberley Languages in Honour of Howard Coate. 1996.
10. Иванов Вяч. Вс. Современные проблемы типологии (к новым работам по американским индейским языкам бассейна Амазонки) // Вопр. языкознания. 1988б. № 1
11. Иванов Вяч. Вс. Лингвистика третьего тысячелетия. М. 2004.
12. Handbook of Amazonian languages / Ed. by Derbyshire D. S. and Pullum G. K. V. I. Berlin - Amsterdam - New York, 1986
13. Уорф Б. Наука и языкознание // Новое в зарубежной лингвистике. 1960.
[текст эссе ниже в сообщениях...]

Теософическая метафизика в языковой перспективе

Несколько месяцев назад делал доклад в МТО на тему "Теософическая метафизика в языковой перспективе". Можно сказать, что доклад посвящен "деконструкции" теософической метафизической системы. Но поскольку почти все термины (за исключением, наверное, 2-3х), употребляемые Блаватской, восходят к древнеиндийской и древнегреческой традиции, доклад имеет отношение ко всем этим традициям, и, в частности, он интересен тем, что в нем используются материалы по древнеиндийской традиции, которые я не выкладывал в ЖЖ. Я планировал рассмотреть термины:
санскр. sát-, sátyā-, bráhman-, eka-, ātmán-, prāṇá-, nirvāna-, prakṛti-, kárman-, karaṇá, viśvákarman-, manas-, buddhi-, svabhavat-, puruṣa-, maya-, iṣvara-, avyakta-, loka-, mahat-, jiva-, dhárman-, veda-, vidyā-, deva-; греч. φαινόμενον, φύσις, κόσμος, χάος, λόγος, μύθος, ύλη, με ον, ουκ ον, αιών, ιδέα, είδος, ενέργεια, δημιουργία; лат. natura, absolutus, materia, substantia.
Но из этого удалось рассмотреть, по понятным причинам, не все. Также в докладе затрагиваются общие проблемы, связанные с когнитивной лингвистикой и с дискурсом метафизики (в т.ч. теософической). Собственно, речь идет не столько о терминах, сколько об архаическом понимании этих терминов и об отличии этого понимания от современного ("единое", "пространство", "время", "субъект" и т.д.)
Аудиозапись: http://narod.ru/disk/36359065001/41-metafiz-yaz.mp3.html

Лингвистика, типология, имя

Некоторые размышления на эту тему...

Общая тенденция среди представителей «универсальной типологии» заключается в том, чтобы строить типологию, исходя из формализованных моделей, за которыми фактически стоят особенности индоевропейских языков или базирующаяся на этих особенностях логика; к конкретным языкам (особенно, «экзотичным») обращаются лишь для иллюстрации тех или иных положений. Большая часть работ из серии «Oxford Studies in Typology and Linguistic Theory» написана подобным образом, традиционные учебники по морфологии, синтаксису и пр. я даже не упоминаю. В то время как по разным оценкам количество языков на планете варьируется от 3х до 5ти тыс., одно «типологическое исследование» в лучшем случае включает индекс из 100-200 языков. Было бы наивным, конечно, требовать большего, т.к. даже такое количество языков проработать один человек не в состоянии, однако максимально критическое коллективное исследование здесь бы выглядело более убедительным. Есть и другая проблема, которая заключается в самой методике «типологических исследований»: что она должна предполагать? В идеале требуется подробное исследование каждого отдельного языка «изнутри», в контексте его «структуры», а затем уже выводы, сделанные на основе группы языков – выводы, которые покажут, можно ли выделить сходные лингвистические категории, например, для индоевропейских языков и для вакашских языков, а затем – для языков всего мира (вопрос еще в том, на каком языке эти выводы излагать и что заставляет думать, будто «лингвистические категории» должны считаться адекватно описывающими явления; с чего вообще кто-то решил, что описывать язык и познавать язык – это одно и то же?). Фактически же мы имеем некритически унаследованную греко-латинскую грамматику, созданную на основе устройства индоевропейских языков, а также построенную на этой же основе логику с ее референцией, предикацией и пр. Весь этот «арсенал» примеряется на языки любого типа. И затем благополучно строится «универсальная типология»

           
Collapse )

А.Ф. Лосев о некоторых известных лингвистах

Удивляет, насколько свысока порой Лосев смотрел на своих современников. Статус крупного философа позволял?
Все выдержки взяты из воспоминаний В.В.Бибихина (http://lib.rus.ec/b/264119/read)
"Иванов в науке ничто. Вот Макаев… Он знает. Отрежет как машина, если ошибка. Та же порядливость и в жизни. У армянского католикоса, когда он приехал для визита, спросили, как его представить.
«Скажите только, что Макаев». Этого было достаточно, его сразу впустили. Макаев холостяк, и безупречно умеет держаться. Хороший языковед еще Маковский, который занимается английским. Недавно он женился второй раз…
У младограмматиков была настоящая наука. В греческом окончание аккузатива χωραν, в санскрите аcvam, в латинском тоже — т, в славянских жену, из носового *жено(м). Красиво! Правда, у них тоже были свои ошибки, например представление о фатальности всех законов. А структуралисты? Иванов написал статью о санскрите в «Вопросах языкознания». Там нашли больше 100 ошибок. Просили редакцию сказать об этом, хотя бы 5–6 примечаний дать, но те не стали: «Знаем, да что же делать?» Был один француз, который то же заметил. В науке Иванов ничто. Блуд один. Смеются же все. Но вот когда его ударили, он теперь поправляется. В фольклор пошел. Только это же ведь огромная наука. Фольклор связан с мифологией, а это огромная вещь. Это всё. Сказки в учебниках еще не мифы.
Ревзин глава всех этих структуралистов. Так у него вообще ничего нет… Мельчук, Зализняк — это да. У них реальные труды по крайней мере. Добросовестные. Работают. Аверинцев? Он всё время заикается. Не знаю, как он там говорит в университете. Не мои ли лекции пересказывает?"
"А я знаю, что такое структура: единораздельное целое. Всякое правило это тоже структура. Например, accusativus ab- solutus, scio teprudentem esse. Единая схема. Тыщи фраз подчиняются ной схеме. Жалкое понимание структуры у теперешних. Шаумян среди них однако занят делом. Его порождающая модель взята из античности. Думайте что хотите, говорю я Шаумяну, но вы не со структуралистами. Он сам говорит о себе: я не языковед, я фонолог. У Шаумяна есть в его схемах такое, что совершенно неприложимо к языку. Он с этим согласен. Его книга называется «Теоретические основы фонологии», и там даются абстрактные формулы. Чисто словесно их объяснить — это, говорит он, уже не его задача. Благодаря этому у него всё строго научно. А другие… Недавно был доклад Иванова в ОЛЯ. Отказ от прежнего, переход на индоевропейские рельсы. 10–15 лет загнул, пропало даром. Выезжает теперь на хеттском языке, на санскрите. Грамматикой хеттский язык похож на греческий. Но навыки у Иванова остались прежние. Занимается модными делами"
"Об Иванове и Топорове: лучшие годы свои убили на погоню за модой"
"Они (Иванов, Топоров) чувствуют глубину в языке, но выразить не могут. Я внимательно читал тартускую «Семиотику» и убедился, что хотя они не употребляют этого слова, но говорят по сути дела о символе"
"Как же я среди террористического марксизма мог соблюдать чистоту мысли, а Топоров, Иванов не могут? Зачем им абсурдная схема, которая не соответствует языку?"
"Кто возьмет кафедру языкознания. Рождественский на ученом совете характеризовал Иванова как пустое место. Не рекомендовал обращать внимание на этого работника, который не годится заведовать кафедрой. Широков Олег Сергеевич: знает много языков, док- юр, но едва ли годится быть заведующим кафедрой по характеру. Зализняк, хорошая характеристика. Но тоже не подходит. Единственный человек, который совершенно подходил бы для этой должности — европейское образование, профессионально несравним, — это Макаев. Каждые три-четыре года выпускает по книжечке, и каждая книга — настоящее исследование. Он германист, изучает руны, древнегерманский Wortschatz в сравнении с санскритом"
"Всё теперь уже изменилось. Иванов пустился в фольклор, изучает модель мира у каких-нибудь кетов. Там конкретный материал, структура в настоящем смысле. Формальный структурализм распался сейчас. Что структура это будто бы математика, теперь такого уже нет. А понятие структуры я очень люблю... Срезавшись на машине, они бросаются в языкознание, в индоевропейщину, вещи налаженные уже сто лет назад. Кто и в фольклор. Теперь, наверное, Иванову самому стыдно себя прежнего; наверное, он скажет, «ну, это был ребячий бред"
"Исследование Топорова предметно. Но владеет ли он греческим материалом, я сомневаюсь. Его переводам нельзя верить"
"Безобразие и проституция, которые проделал Аверинцев со святыми молитвами. Он всё хватается за высоты, но для этого надо же и духовное что-то иметь. Если бы я был митрополитом, я бы строго запретил использование этих переводов в церквах"
"В трех местах мою теорию символа отвергли — Лотман, Фролов, Виссарионович; три издательства положили камень в эту руку; а другие одобрили. Аверинцева везде принимают, потому что Аверинцев пробивной, а я не пробивной. Аверинцев большой литературный талант, но еще больше пробивной талант. У меня уже не тот возраст, чтобы ходить по издательствам, а Аверинцев во всех издательствах крутится"
"Зализняк очень талантливый человек. Моя аспирантка в восторге от него. У него прекрасная книга"
Вот так. Вяч.Вс.Иванов - ничтожество, а Аверинцев - сутенер)
я, кстати, не стал бы превозносить всех тех лингвистов, о которых говорит Лосев. Как раз напротив, я бы в чем-то Лосева поддержал - так сказать, не формально, а содержательно. Я привожу все эти выдержки, чтобы показать, что не менее великий Лосев говорит о тех, кого принято считать "великими" и "крупными", с весьма критическим настроем... это заслуживает внимания (хотя аргументы, конечно, у него тут отсутствуют)

Хайдеггер об этимологии

"Любая этимология превращается в бессмысленную игру словами, если не постигнут дух языка, то есть сущность бытия и истины, из которых язык говорит. Этимология опасна не сама по себе: опасна бездуховность людей, ею занимающихся, или (что в данном случае одно и то же) с нею борющихся. Какой-нибудь филолог может всю жизнь ревностно заниматься греческим языком и овладеть им, ни единого разу не ощутив себя затронутым его духом, но трудолюбиво и честно подавляя этот дух своими расхожими, повседневными представлениями, пусть даже видоизмененными с помощью "историографических" изысканий"
(Хайдеггер М. "Гераклит", с.188)

Подписываюсь)

Др.-инд. brahman: границы мифопоэтического и философского

  • Год назад делал доклад, касающийся происхождения слова brahman. Доклад разросся до размеров приличной статьи, которая, возможно, когда-нибудь будет написана. Формально исследуется эволюция термина brahman: от этимологии и возможных пересечений с авестийскими и древнеперсидскими материалами (авест. barezman, др.-перс. brzmniy) до поздней веданты и некоторых примечательных буддийских оборотов. Эта, казалось бы, локальная тема инкорпорирована в более общую проблему зарождения философской проблематики и перехода, собственно, от мифопоэтического к философскому. Привожу резюме доклада; надеюсь, это кого-нибудь заинтересует:
  • "Название доклада «Древнеиндийское brahman: границы мифопоэтического и философского» содержит все основные проблемы и пути их возможного развертывания. В основе нарратива стоит эволюция древнеиндийского философского и ритуального термина brahman; история этого термина представляет ту ось, на которую нанизываются все дальнейшие размышления. Невозможно обсуждать семантическую эволюцию понятия без обращения к смысловому контексту, в котором это понятие формируется и развивается; эволюция семантики отражает определенный сдвиг в мышлении и ментальности. Тем более это справедливо для центральных терминов онтологии, к которым, безусловно, относится др.-инд. brahman. Данное слово, по-видимому, восходит к индоевропейскому корню *bhelg’h- «возрастать, вспухать» (альтернативный вариант - *bhreg'h-, корень с неясной семантикой, относящийся к сфере сакрального), на синхронно-индийском уровне оно эксплицитно связывается с другим корнем bṛh, который, впрочем, тоже обозначает «расти, возрастать»; буквально brahman мог бы пониматься как «возросший, великий». В ранневедийских источниках этим термином обозначается «слово, магическое слово»; буквальный перевод brahman как «слово» еще мало говорит о смысле данного термина, пока не разъяснено, что значит говорить с точки зрения ведийского мышления. Данное замечание по отношению к одной из крупнейших ритуально-поэтических традиций с ее глубочайшим вниманием к сакральности речи не кажется чем-то тривиальным. Делается попытка разъяснить контекст, в котором функционирует brahman-слово: оказывается, что обоснование речи для ведийского периода должно происходить с учетом специфических интуиций славы, истины, бога, мифа, времени, космоса, алтаря, жертвенной соломы и др. Следующим этапом должно быть выяснение значения др.-инд. brahman сначала в брахманической литературе, а затем в Упанишадах. Здесь brahman развивается от первичного значения силы молитвенного слова к некоему универсальному принципу бытия вселенной, тождественного с внутренним дыханием (внутренним словом) человека. Проблематика Упанишад открывает для нас горизонты уже традиционной индийской философии с ее шестью школами-даршанами. Анализируется концепция brahman в рамках каждой из школ: санкхьи, йоги, ньяи, мимансы, вайшешики и веданты; отдельно говорится о нескольких разновидностях веданты. Подчеркивается общее и отличное в интерпретации др.-инд. brahman в этих школах. На примере этих школ мы видим как стихийные изречения поздневедийского периода обретают системность и некоторую абстрактность, метафизичность. От brahman как непосредственно осязаемого в ритуале молитвенного слова уже практически ничего не остается (хотя на каких-то уровнях еще можно обнаружить неявные остатки вроде учения о перманентном слове-śruti). Общая тенденция заключается в перемещении сферы употребления brahman от ритуального контекста к абстрактно-философскому контексту.
  • Следующая глава, обозначенная как «Культ деревьев», кажется чем-то отдельным и независимым по отношению к предшествующему изложению; на самом деле, данная глава является попыткой сделать заход все к той же проблеме, но уже с несколько другой стороны, что будет ясно из третьей части. Во второй главе рассматривается культ дерева и, особенно, образ Мирового Древа в мировых мифологических традициях, в языке, в повседневной жизни людей архаического периода. Вскрывается тесная, даже «интимная», связь мифологических представлений с непосредственно осязаемой реальностью для мифопоэтической эпохи: дерево может быть реальным ритуальным элементом, либо быть конкретным проявлением более общего представления о «центре мира» или «мировой оси», отождествляясь при этом, например, с осью хижины или с колбой, в которой происходит процесс алхимической трансформации и т.д. и т.п. Важно отметить конкретность и непосредственность всех этих образов, и в каком-то смысле их «немифологичность», если под мифологией понимать «отвлеченную модель действительности». Собранный материал (на самом деле, материала можно было бы собрать раз в 100 больше) хорошо иллюстрирует данную идею.
  • Наконец, третья часть обозначена как «Древо и brahman», в ее названии уже сокрыт ключ ко всей предшествующей проблематике. Здесь развивается предположение В.Н.Топорова о brahman как о первичном ритуальном элементе по типу ритуального столба, отождествляемого с Мировым Древом. Такая полисемия термина, способного обозначать одновременно и молитву, и ритуальный столб, нас не должна ставить в тупик, потому что многие ранневедийские термины крайне полисемичны. Полисемия, однако, не значит отсутствия единой нити, связывающей те значения, которые кажутся нам самостоятельными. Главная проблема как раз и заключается в том, чтобы понять, то есть увидеть, каким образом brahman («величие») может быть и непосредственным столбом, и молитвенным словом; проблема в том, чтобы обеспечить прорыв, выражаясь метафизически, трансцендентного в непосредственное. Для этого предполагалось написать четвертую часть статьи, обозначенную как «Феноменология древа», но ввиду чрезвычайной сложности вопроса (и, по сути, необходимости специфического раскрытия феноменологического измерения языка) этого так и не было сделано. Таким образом, эволюция понятия brahman служит иллюстрацией к более общей проблеме размежевания мифопоэтического и философского мышления, произошедшего в «осевую эпоху» (К.Ясперс); речь идет именно о границах мифопоэтического и философского, но не cтолько в историческом плане, сколько в плане проблематичности определения содержательных границ для данных моделей мышления. Решение этой проблемы предполагает феноменологическое вскрытие мифопоэтического подхода к сущему, до чего еще очень далеко, но что может быть сделано путем выявления скрытой нити мышления, по которой следуют ведийские источники в своей эволюции (ср. здесь же древнегреческие досократические материалы)"

Классический философский дискурс: форма слова и этимология. Часть 12: греч. σοφία

Слово σοφία «мудрость, умение, сноровка» в особом представлении не нуждается. Роль его для античной, средневековой и русской религиозной метафизики чрезвычайно велика. Спекуляции над этим словом продолжались на протяжении всего античного периода: от Гераклита до неоплатоников. Не избежало этих спекуляций и христианство, как и разные околохристианские направления (вопрос о том, какие влияния – «античные» или «восточные» – оказались в подобных спекуляциях определяющими мы оставим в стороне). Между тем, σοφία является словом простого повседневного языка, и в этом смысле оно употреблялось также на протяжении всей античности; когда мы переводим σοφία как «мудрость», то мы должны подразумевать, в первую очередь, «житейскую мудрость, умение, мастерство», и уже затем – «мудрость» как особую глубокую степень разумности, самодовленное состояние отрешенного мыслителя и т.д. Как будет показано далее, именно повседневное значение σοφία было определяющим. На латинский язык σοφία переводится как sapientia < sapio «иметь вкус, быть рассудительным» < и.е. *sap- «пробовать на вкус, вкушать»; латинское слово также имело повседневную, ремесленническую, общественную, государственную область употребления, и уже вторично (во всяком случае, формулировка этого значения произошла вторично) относилось к области чистой мысли. Праславянское *mudrostь должно пониматься как «делание чего-то умного» или даже «утверждение в памяти» (подробнее см. ниже). Далее будет рассмотрена этимология греч. σοφία, семантика этого слова в архаический, классический и эллинистический периоды; также будет рассмотрено праслав. *mudrъ и индоевропейское понимание «мудрости» как потенциальная альтернатива античному пути развития.

Collapse )