June 23rd, 2014

Лосев и марксизм

Вопрос о философском отношении Лосева к марксизму является предметом многочисленных дискуссий. Распространена точка зрения о том, что Лосев использовал марксистские понятия лишь ввиду того, что он творил в соответствующий исторический период (см. особенно «Историю античной эстетики»). В ряде черновиков Лосев сам пишет, что он не марксист. С другой стороны, некоторые исследователи отмечают, что Лосев в поздний период сознательно заимствовал некоторые марксистские идеи и творчески интерпретировал их. Вопрос в том, насколько такая интерпретация вообще может сопоставляться с марксизмом. Безусловно, Лосев не был марксистом, как и представителем какой-либо иной философской школы. Его вообще невозможно вписать в какие-либо рамки. Но влияние марксизма (шире – марксизма и гегельянства) на некоторые его идеи, по-видимому, все-таки имело место.

Прежде всего, стоит обратить внимание на социально-политические взгляды Лосева. В «Дополнениях к 'Диалектике мифа'» он критически настроен по отношению к советской системе и там же замечает, что ему ближе всего право-монархическое течение. Однако у него имеются и попытки выявить консервативный смысл советской цивилизации: например, в философской прозе 30-х годов «альтер эго» Лосева Н. В. Вершинин рассуждает о том, что ему - черносотенцу и консерватору диктатура ближе, чем парламентская республика, даже если это диктатура не аристократии, а пролетарской партии. В поздних заметках «Из бесед и воспоминаний» Лосев вполне эксплицитно пишет, что будущее человечества за социализмом: «Куда дальше движется человечество? А дальше идет то, что противоположно индивидуализму. А именно: общественность и коллективизм. То есть социализм. Он стоит на очереди после индивидуализма. Что противоположно индивидуализму? Коллективизм. Конечно, такой коллективизм, который не подавляет личность, а помогает ей развиться».

Марксистские вставки в работах Лосева разные исследователи оценивают по-разному. Так, В. Ерофеев называет «марксистские вставки» в произведениях Лосева «потемкинскими деревнями», предназначенными для бдительного «философского начальства», а Каменский говорит об особом «ироническом марксизме» Лосева. Однако, по словам А.А. Тахо-Годи, Лосев взял на вооружение некоторые методы из марксистско-ленинской литературы: например, учение о социально-экономических формациях, специфическую трактовку гегелевской диалектики и др.

Более эксплицитно о влиянии марксизма на Лосева говорит Р. Вахитов: «В условиях отсутствия идеологической цензуры можно было бы легко выбросить «марксистские куски» из произведений позднего Лосева без всякого заметного ущерба для их содержания. Но, скажем, представим себе, что из 1 тома «Античной эстетики» изъяли параграф 1 — «Марксистский принцип понимания античной культуры» и параграф 2 — «Приложение этого принципа к пониманию античного мировоззрения». Нетрудно ответить, что произойдет — стройное и строгое здание лосевской Античной Эстетики лишится своего методологического фундамента и просто-напросто рухнет, превратившись в беспорядочный набор прекрасных, но — увы! — только лишь фрагментов — добротных философских исследований частных вопросов истории древней философии, которые сами по себе ценны, но для которых не нужен гений Лосева, а достаточно лишь глубокой и широкой эрудиции. Ведь сама лосевская характеристика отличительной особенности античного мировоззрения — как восприятия космоса как живого, безличностного бога, получена им на основе анализа античного способа материального производства — отношений рабовладельца и раба, при которых рабовладелец выступает как активный, направляющий деятельность раба, но безличный дух, идея, а раб, как пассивное, но вместе с тем живое, хотя и тоже безличное тело, материя. И исходя из провозглашенного марксизмом единства всех сторон социального бытия — и материального производства — экономики, и духовного производства — науки, философии, искусства, идеологии, Лосев приходит к выводу о необходимости точно таких же и имеющих точно такую же субординацию категориях в античной философии».

Р. Вахитов обнаруживает в творчестве Лосева следующие точки соприкосновения между марксизмом и русской религиозной философией (о чем в явном виде высказывался сам Лосев): 1) диалектический метод; 2) критика капитализма и предвестие его гибели; 3) наступление новой коллективистской эпохи. О другой точке соприкосновения говорит сам Лосев: имеется в виду специфически понятая «материалистичность» русской религиозной традиции. Лосев пишет: «Самая идея божества как она развивалась в русской церкви выдвигает на первый план элементы телесности (таково учение о «Софии», «премудрости божьей»), в чем П. Флоренский находил специфику русского православия в отличие от византийского» (ср. также «религиозный материализм», «святая телесность» Вл. Соловьева).

Таким образом, можно утверждать, что Лосев, тяготея к платонизму и русской религиозной философии, все же сумел по максимуму использовать все положительное, что можно обнаружить в марксизме. Для него, однако, оставались неприемлемыми по меньшей мере два аспекта марксизма-ленинизма: материалистическое понимание всех исторических процессов и возможность радикальной социалистической революции.

Лосев и платонизм

«Апологет монахов и философ полиции, защитник рабства и мистического коммунизма, профессор догматического богословия, гонитель искусств и наук, заклятый враг семьи и брака, душитель любви и женский эмансипатор, мистик-экстатик и блестящий художник, проповедник казармы, абортов, детоубийства, музыкального воспитания души, педераст, моралист, строжайший аскет и диалектик – вот что такое Платон; и это все – диалектически-органическая целость, единый и цельный лик философа, единый и цельный стиль платонизма»

А.Ф. Лосев «Очерки античного символизма и мифологии»

А.Ф. Лосева часто называют платоником. В действительности, Лосев принадлежит к платоновской традиции, продолжением которой является русская религиозная мысль, однако Лосев не является платоником в античном смысле. Сам Лосев называл свою философию по-христиански осмысленным платонизмом. На протяжении всего творчества его отношение к Платону выглядит двояким: с одной стороны, Платон дал философскую базу для православной теологии и, в частности, для имяславия; именно Платону и платоником Лосев уделял больше всего внимания в философских штудиях. С другой стороны, Платон был человеком античной культуры, а значит – разделял основные характеристики античной культуры, в частности телесность, отсутствие личности, стихийный космологизм и пр. С точки зрения Лосева, Платон – это диалектически-органическая и сложная целостность.

О влиянии платонизма на православное богословие известно очень хорошо. Лосев прекрасно знал об этом факте и потому пытался углубить философско-диалектический уровень имяславия, апеллируя к платонизму и неоплатонизму. В ранней работе «Имяславие» он пишет об этом следующее: «Философско-диалектический уровень имяславия предполагает теоретическое обоснование и осознание как опыта молитвы и обожения через имя, так и всего мистического опыта в целом, который, как сказано выше, по существу своему антиномичен (энергия есть сам Бог, но Бог не есть энергия; энергия отлична от сущности, хотя и неотделима от нее и т. д.) Надлежит, таким образом, восстановить такую философию, которая обеспечила бы разумное выведение мистических антиномий и их систематическую локализацию в сфере разума… Это означает, что здесь должна быть исключена как всякая формально-логическая система типа сенсуализма, рационализма, кантианства, неокантианства, аристотелизма и т. д., так и всякая абстрактно-метафизическая система картезианского, лейбницеанского, да и всякого другого спиритуалистического толка. Имяславие возможно лишь как строгий диалектический платонизм типа Плотина или Прокла… Отсюда - цель имяславия в диалектически-антиномическом выведении основных категорий: сущности, идеи и т. д. В качестве образца могут служить учение Плотина о трех мировых субстанциях или триадическая диалектика Прокла. Имяславие предстает здесь как строжайше выводимая система категорий, форма соединения которой с непосредственной мистикой молитвы является типичнейшим признаком могучих систем неоплатонизма. Новоевропейская метафизика в сравнении с ними - это жалкое вырождение как в отношении диалектики, так и в отношении мистики».

            Однако, заимствуя философский аппарат античного платонизма, Лосев тем не менее не заимствовал античную стихию платонизма. Что же его не устраивало в античной форме платонизма и почему потребовалась христианизация этого учения? Лосев пишет об этом в «Очерках античного символизма и мифологии»: «Между языческим платонизмом и христианством вообще – разница та, что первый не имеет опыта чисто личностного бытия, чистой идеи, или духа, второе же вырастает целиком из полной несводимости первичного духовно-личностного бытия на что-либо телесное и тварное. Это приводит к резкой мистической антитезе творца и твари… У Платона и Плотина – три основные диалектические ипостаси (Единое, Ум, Душа) составляют вместе с Космосом нечто субстанциально целое, отсюда, как результат пантеизма, субординационизм этих ипостасей, статуарность духовно-телесного бытия, отвлеченный математизм божественного мира и локализация мистического экстаза в голове и, главным образом, в глазах (ср. бесконечные в платонизме символы и метафоры о зрении и свете), куда сублимируются ощущения со всего тела. У христиан три основные Ипостаси субстанциально отличны от Космоса и раздельны с ним, составляя единую и личную духовно-индивидуальную субстанцию, своими энергиями творящую всякое инобытие… ».

            В той же работе Лосев напоминает, что классический платонизм был анафемствован на трех Соборах. В поздних размышлениях Лосев сравнивает свое понимание платоновской «идеи» с пониманием Флоренского: «Кратко свое расхождение с Флоренским в понимании античного платонизма я формулировал бы так. У Флоренского иконографическое понимание платоновской Идеи, у меня же скульптурное понимание. Его идея слишком духовно-выразительна для античности. Моя платоновская Идея холоднее, безличнее и безразличнее; в ней больше красоты, чем интимности, больше окаменелости, чем объективности, больше голого тела, чем лица и лика, больше холодного любования, чем умиления, больше риторики и искусства, чем молитвы».

            Таким образом, Лосев выступал против того, чтобы задним числом христианизировать и одухотворять античный платонизм. С точки зрения Лосева, важно понимать специфику античного платонизма; для христианского философа в платонизме неприемлемо все то, что связано с античным мировидением. В то же время, как диалектическая и чисто философская система, платонизм, согласно Лосеву, – это база для философско-диалектического понимания имяславия. Всю свою жизнь Лосев и стремился дать такое философско-диалектическое понимание, поэтому он в полной мере может быть назван христианским платоником.