June 21st, 2014

Философия сердца

«Во всех священных книгах и у всех богодухновенных писателей сердце человеческое рассматривается как средоточие всей телесной и духов­ной жизни человека, как существеннейший орган и бли­жайшее седалище всех сил, отправлений, движений, же­ланий, чувствований и мыслей человека со всеми их: направлениями и оттенками»
П.Д. Юркевич

Неожиданным и довольно интересным элементом философии П.Д. Юркевича является понятие «сердца». Юркевич пытался произвести рефлексию над духовно-антропологическим опытом святых отцов и мистиков, а также рассмотреть этот опыт в контексте психологических теорий XIX века. Краткую характеристику воззрений Юркевича на «сердце» дает В.С. Соловьев в обобщающей работе «О философских трудах П.Д. Юркевича». Приводим выдержки оттуда:

«В общем сознании существо человека, как телесное, так и душевное, представляется состоящим из двух важ­нейших основных частей, которые на обыкновенном языке обозначаются словами «сердце» и «голова». Несом­ненно, что для общего живого языка слова эти, обозна­чающие собственно части физического организма, отно­сятся вместе с тем и преимущественно к двум главным сторонам духовного существа. Такое словоупотребление предполагает в общем сознании то убеждение, что опре­деленные элементы духовного существа имеют свое бли­жайшее выражение или воплощение в определенных ча­стях телесного организма, а именно что нравственный или практический элемент духа, то есть начало воли и душевных аффектов, воплощается ближайшим обра­зом в сердце как центральном органе кровеносной систе­мы, а теоретическое начало духа, то есть ум, имеет свое внешнее выражение в голове как вместилище важней­ших частей нервной системы, именно головного мозга и органов внешних чувств. Таким образом, по этому воззрению человеческое существо, как человеческое, со­стоит не из души и тела как двух субстанциальных ча­стей, а из сердца и ума как двух душевно-телесных сто­рон одной конкретной сущности. Но этим двум сторонам или элементам рассматриваемое воззрение приписывает не одинаковое значение в общем существе человеческом, как это можно видеть из относящихся сюда мест Биб­лии, которою мы можем пользоваться как древнейшим памятником, выражающим в себе не личное, а общее народное сознание.

По Библии, сердце есть хранитель и носитель всех телесных сил и средоточие всей душевной и духовной жизни человека. В нем коренятся не только многообраз­ные душевные чувствования, волнения, страсти и нрав­ственные состояния, но также и все познавательные дей­ствия души глубочайшею своею основой имеют не ум как таковой, а сердце. Размышление, по Библии, есть предложение или усоветование сердца; уразуметь серд­цем значит понять; познать всем сердцем — понять все­цело. Как средоточие всей телесной и многообразной ду­ховной  жизни человека, сердце называется истоками жизни, оно есть ό τροχός της γενέσεός — круг или коле­со, во вращении коего заключается вся наша жизнь. Посему оно составляет глубочайшую часть нашего су­щества; «глубоко сердце человеку паче всех и кто по­знает его». Состоянием сердца выражается все душевное состояние, но никогда внешние обнаружения слова, мыс­ли и дел не исчерпывают этого источника.

Полагая средоточие духовной жизни человека в серд­це, библейские писатели признавали голову как бы за видимую вершину той жизни, которая первоначально и непосредственно коренится в сердце. Впрочем, многие места Библии выражают совершенно определенную мысль, что голова имеет значение органа посредствую­щего между целостным существом души и теми влияния­ми, которые она испытывает совне или свыше, и что при этом ей приличествует достоинство правительственное в целостной системе душевных действий; эти явления душевной деятельности в голове еще не исчерпывают всего существа души; по необходимости мышления мы должны допустить некоторую первоначальную духовную сущность, которая нуждается в поименованном посред­ничестве и правительственном действии головы. Эта-то первоначальная духовная сущность и имеет, по Библии, своим ближайшим органом сердце. Таким образом, серд­це признается не только воплощением одной стороны на­шего духа, но в то же время и выражением глубочай­шей основы всего духовного существа…

В каком же отношении находится то значение, кото­рое придают сердцу и голове общее сознание и Библия, к положениям научной философии? На основании несомненных физиологических фактов психология учит, что голова или головной мозг с идущими к нему нервами служит необходимым и непосредственным телесным ор­ганом души для образования представлений и мыслей из впечатлений внешнего мира или что только этот ор­ган есть непосредственный проводник и носитель душев­ных действий. С этим бесспорно истинным учением о те­лесном органе душевных явлений долго было соединяемо в психологии особенное воззрение на существо человече­ской души,— воззрение, которое, впрочем, могло иметь до известной степени и самостоятельное независимое развитие…

Очевидно, что та философия, которая основывается на положении, что сущность души есть мышление и ни­чего более, должна отрицать все существенно-нравствен­ное в человеке. Жизненную заповедь любви,— заповедь, которая так многозначительна для сердца,— заменяет она отвлеченным сознанием долга, сознанием, которое предполагает не воодушевление, не сердечное влечение к добру, а простое безучастное понимание явлений. Точ­но так же, поскольку наши познания о Боге человекооб­разны, эта философия необходимо приходит к отвлечен­ному понятию о существе Божием, определяя все богатство Божественной жизни как идею, как мышление, по­лагающее мир без воли, без любви, из одной логической необходимости…

Древо познания не есть древо жизни, а для духа его жизнь представляется чем-то более драгоцен­ным, чем его знание. А эта особенная, своеобразная, не поддающаяся математическим определениям жизнь ду­ха имеет самое близкое отношение к сердцу человека. В нем отражаются приметным образом те тонкие, не­уловимые движения и состояния нашей души, о коих мы не можем образовать никакого ясного представле­ния. Нам никогда не удастся перевести в отчетливое знание те движения радости и скорби, страха и надеж­ды, те ощущения добра и любви, которые так непосред­ственно изменяют биения нашего сердца. Когда мы наслаждаемся созерцанием красоты в природе или искус­стве, когда нас трогают задушевные звуки музыки, ког­да мы удивляемся величию подвига, то все эти состоя­ния большего или меньшего воодушевления мгновенно отражаются в нашем сердце, и притом с такою само­бытностью и независимостью от нашего обычного пото­ка душевных состояний, что человеческое искусство всег­да будет жаловаться на недостаточность средств для выражения и изображения этих сердечных состояний.

Христианские аскеты часто укоряли разум за мед­лительность в признании того, что непосредственно и прямо известно сердцу, и нередко называли ум чело­веческий чувственным и телесным; и конечно, он может показаться таким, если сравнить его посредственную деятельность с теми непосредственными и внезапно воз­никающими откровениями истины, которые имеют место в нашем сердце… Из этих замечаний мы извлекаем два положения: 1) сердце может выражать, обнаруживать и понимать совершенно своеобразно такие душевные состояния, ко­торые по своей преимущественной духовности и жизнен­ности не поддаются отвлеченному знанию разума; 2) по­нятие и отчетливое знание разума, поскольку оно дела­ется нашим душевным состоянием, а не остается отвле­ченным образом внешних предметов, открывается или дает себя чувствовать и замечать не в голове, а в серд­це: в эту глубину оно должно проникнуть, чтобы стать деятельною силою и двигателем нашей духовной жизни»