June 12th, 2014

Эвола об арийском и семитском мировидении

В работе с говорящим названием "Евреи и математика" Эвола развивает довольно интересную идею о противоположности арийского (индоевропейского) и семитского мировидения как солнечного и лунного. Идея не новая. Расписана не очень подробно, много нюансов и тонкостей опущено. Поскольку я не занимался углубленно семитами, то сложно судить, насколько она актуальна с учетом современных научных знаний (что касается солнечности индоевропейцев, то у меня про это есть отдельная статья). В любом случае, в качестве гипотезы ее можно рассмотреть.

"Чтобы разобраться в основных проблемах современности необходимо исходить из предположения, что современный мир это не только мир перевернутых ценностей, но также мир духовной путаницы, не оставляющий практически никаких возможностей для ищущего ценности и значения в чистом виде. Склонность евреев к математике проистекает из отдельных важнейших черт мировоззрения, свойственного евреям с древнейших времен. Его же в свою очередь невозможно понять должным образом, если в то же время мы не будем иметь представления об естественно ему противоположном, древнем арийском мировоззрении.
Последнее основывалось на двух фундаментальных принципах: идее космоса и идее солнечности. В древнем арийско-элленистическом понятии космоса (которому соответствует индо-арийское выражение rta выражается органическая концепция мира и жизни. Жизни как порядка, естественного и одновременно сверхъестественного закона. Естественно мы имеем в виду не “пантеизме”, но интуитивное знание глубинных связей и сродства, которые способны придать каждой вещи и жизненной форме высшее значение символа и даже ритуала. Древний ариец не знал разрушительных противоречий. Поэтому его высшим идеалом был “олимпийский” идеал естественной сверхъестественности (простите нас за игру слов), высшее выражение синтеза и подобия двух миров. Из этого естественно вытекает вторая характерная черта — “солнечность”. Ариец чувствовал себя соединенным с изначальной силой вещей: он жил одновременно две жизни или лучше сказать жизнь и сверхжизнь как в мире, так и сверхмире (uperkosmia) и это не становилось для него причиной противоречия и трагедии. Связь в нем не была прервана; дух был силой, а божественное не чем-то потусторонним, постигаемым путем ухода от действительности, но самим центром его сокровенной жизни. Поэтому для него характерно быть началом самому себе и по природе “излучающим” и “центральным”, в чем и состоит (по аналогии с природой) “солнечность”.
Если мы перейдем теперь к мировоззрению, свойственному древним семитам и в частности евреям то увидим, что оно напротив характеризовалось разрушением арийского синтеза мира и сверхмира, жизни и того, что выше чем жизнь. На первом плане стоит дуализм, иногда принимающий прямо животные черты и полностью разрушающий всякое внутреннее спокойствие, равновесие, ясность видения. Тело становится “плотью”, источником “греха”, несовместимой с “духом”. Мир перестает быть порядком, космосом, лишается сакральности: реальность становится чистой материальностью, а духовность чем-то ирреальным, трансцедентным в отрицательном смысле. Человек становится “креатурой” и дух, отныне посторонний и чуждый ему проявляется как нечто пассивное, “лунное” по природе. Потому что луна, хотя и светит однако, источник света находится вне ее. Таким образом, еврейская душа вечно колеблется между проклятием грубого материализма с его животной чувственностью и стремлением к “искуплению”, к недостижимой “святости”. Не только евреям, но и вообще древним семитским народам Средиземноморья присуще аналогичное состояние разрушительного дуализма. Доказательством этого служат Ассирия и Халдея;. они дают нам кончик нити, которая ведет нас к проблеме, которую, собственно говоря, мы и хотели бы здесь рассмотреть.
В ассирийском цикле, отраженном в соответствующей мифологии, мы видим с одной стороны мужественные характеры и божества неистового, грубо чувственного и воинственного типа, а с другой стороны духовность, высшее воплощение которой находит свое выражение в женских образах, которые принадлежат к семейству царственных Женщин, великих Богинь природы и которым первые в конце концов подчиняются. Понапрасну искали бы мы арийский, олимпийский и небесный идеал солнечной и сверхъестественной мужественности. Соответственно высшим типом человека становится не царь, а жрец.
Эта деградация, следствие антиарийского дуализма отражается в характерном духе древней халдейской цивилизации и является причиной возникновения особого типа науки, непосредственно предшествовавшего современной еврейской науке. Речь идет о жреческой и в то же время лунно-математической науке. Это наука светил, которая в отличие например от египетской уделяет больше внимания планетам, чем неизменным звездам; луне больше чем солнцу. Для вавилонян ночь была священнее дня (тогда как именно от символа дневного света ведут свое происхождение все основные арийские божества, от Деуса до Зевса и Апполона) и Син, бог Луны господствовал над богом солнца Шамаш. Этой науке внутренне присуща тема фатализма, идея всемогущества чужого закона, скудная восприимчивость к истинной трансцендентности, в общем натуралистическая и антигероическая граница в духовной сфере. Кроме того, у ассирийцев и вавилонян летоисчисление было лунным, в отличие от солнечного у египтян. С самого начала евреи были настолько подвержены этому убогому мировоззрению, что даже не знали бессмертия: у них был лишь Шеол, своего рода Ад, царство теней, где все души без исключения, даже “Праотцы” из рода жреческих Царей были обречены угасать, не имея как Ад арийцев своей противоположности — местопребывания бессмертных, предназначенного для “героев”.
Нет смысла говорить здесь о разрушительном влиянии подобных воззрений и их способности действовать подобно бродильному началу, вызывая разложение и распад в расах и ценностях арийского происхождения. Мы имеем в виду даже не вытекающие из них противоречия, проявляющиеся в моральной и религиозной сферах, но те принципы, которые действуют собственно в области познания. Науке, основанной на идее космоса, т.е. живой связи между природой и сверхчувственным, жизнью и духом приходит на смену наука, исходящая из противопоставления грубой природе законов и связей абстрактного безжизненного типа поначалу лунно-астрономического, а затем лунно-математического характера, сначала лунно-пантеистических, а затем (вследствие секуляризации и антиклерикализации) рационально-универсальных гармоний. На аналогичных принципах построена “традиция” еврейской математики, тем самым свидетельствующая о гибельном распаде, прямом отрицании древнего арийского и солнечного идеала.
Наконец имеет большое значение, что уже пифагоризм, в котором сразу бросается в глаза значение, уделяемое математическому элементу с особым акцентом на женском начале был для древних не-элленистическим элементом, возвращением к духу азиатско-пеласгической цивилизации типичной для до-арийского Средиземноморья. Поэтому Рим, осознавая свой сокровеннейший формирующий принцип, приговорил пифагорейцев к изгнанию. Показательно и то, что в Италии пифагоризм получил широкое распространение среди народов с преобладающим пеласгическим элементом, саббелов и племен и городов Южной Италии. Другими словами, пифагоризм пытался возродить родственный ему по духу этнический до-романский субстрат, который Рим подчинил себе как представитель солнечной цивилизации.
Впрочем, вернемся непосредственно к еврейству. Мы видим, что начиная с древнейших времен оно развивает математическое и интелектуально-пантеистическое толкование мира. Ни в одной традиции других народов не развит так числовой элемент как в еврейской Каббале и вообще в эзотерических толкованиях Священного Писания, собранных в Зогаре. Как математика разлагает чувственный мир на символы, так и кабалистика разложила мир божественный и использует числа и буквы (которые также имели числовое значение) в качестве инструмент проникновения в заповедные сферы трансцедентальной метафизики. По сути это по сей день остается наиболее возвышенным аспектом еврейства, явно противоречащим талмудической традиции (кабалистика для раввинов ортодоксов то же инакомыслие). С точки зрения расы также можно сказать, что вышеупомянутое течение пантеистического интеллектуализма вербует своих сторонников прежде всего среди евреев сефардов, которые по сравнению с евреям ашкенази по мнению таких расистов как Чемберлен и Дрюмон представляют собой более благородную ветвь еврейского народа. Действительно, наиболее выдающимися представителями этого течения являются такие евреи сефарды как Avicebron, Мозе да Леоне, Спиноза, Леоне Ебрео, Маймонид, Якоби.
Труды Спинозы наиболее очевидным образом свидетельствуют о том, что древний лунно-пантеистический и фаталистический дух, проявившийся уже в средиземноморском семите практически не изменился на протяжении веков. В его работах рассуждение sub spaecie aeternitatis отождествляется с рассуждением more geometrico: та же форма mentis, присущая геометрическому и математическому доказательству применяется к теологии и философии и приводит к соответствующим выводам: если восприятие мира и Бога фаталистично, то все развивается в железной последовательности причин и следствий безлично и автоматически вытекающих одни из других, как неизбежно вытекают следствия из теорем, а свойства геометрических сущностей из их абстрактного определения. Это наиболее яркое в истории культуры выражение “лунного” и детерминистского духа, который в своей завершенности является полной противоположностью солнечному мировоззрению.
Возвращаясь от древних проявлений еврейского духа к современным евреям деятелям “позитивистских” математических наук необходимо принять во внимание процесс антиклерикализации и секуляризации, характеризующий дальнейшее развитие западного общества. Естественно, несмотря на изменившуюся форму древний дух сохранился. Теория Эйнштейна как было сказано представляет крайний случай растворения физики в математике, чистой абстракции знания, которое во избежание сомнений укрывается в мире алгебраических сущностей, абсолютно безразличном к конкретным данным чувственного опыта. Кстати, отметим, что своим появлением Эйнштейновская теория во многом обязана реформе исчисления бесконечно малых, осуществленной другим евреем Леви-Чивитой, тогда как как еще один еврей, Вейль, развил ее в дальнейшем. По мере приближения к спекулятивной сфере эта связь становится все более очевидной. Мы видим, что еврейство разделяется на два течения, точно соответствующие двум элементам еврейского дуализма, следствия разрушения древнего арийского солнечного синтеза. Поэтому мы одновременно находим евреев как среди глав школ, превозносящих жизнь, иррациональное, становление, бессознательный и всемогущий инстинкт (от Бергсона и Шиммеля до Фрейда), так и среди тех, кто ратует за абстрактный рационализм и новый математический платонизм. С этой точки зрения, особое значение имеет так называемая школа Марбурга, наиболее выдающимися представителями которой являются два еврея — Герман Коген и Е.Кассирер. Если кантовская философия пыталась свести условие всякого возможного опыта как внутреннего, так и внешнего к априорным абстрактным понятиям, то эта школа заменяет понятие числом, а априорные кантовские идеи — алгебраическими функцями. Орудием познания она считает чистую мысль, являющуюся абсолютным началом и никак не связанную с чувством и чувственными образами, которая извлекает из себя, из принципа бесконечности всю математическую и естественную науку, интерпретируя соответствующим образом все основные понятия и проблемы предшествующей философии. Таким образом, можно видеть с каким упорством mutatis mutandis на протяжении веков сохраняется устная “традиция”."

Предсказания Леонтьева

«Я верю, что в России будет пламенный поворот к православию, прочный и надолго… Я верю этому, потому что у русских болит душа»
К.Н. Леонтьев

В историософии К.Н. Леонтьева особое место занимал вопрос о будущем России и Европы. Поскольку в концепции Леонтьева присутствуют элементы детерминизма, то русский мыслитель считал возможным делать предсказания на долгосрочную перспективу. Такие предсказания приведены в книге Ю.П. Иваска «Константин Леонтьев. Жизнь и творчество». Приводим выдержки из работы:

«Прорицания Леонтьева — самые мрачные. Он — чуть ли не единственный пессимист среди русских философов истории. Даже Чаадаев в «Апологии сумасшедшего» пересмотрел и смягчил свое отрицательное истолкование истории России, которая будто бы не имеет ни прошлого, ни будущего («Философические письма»). От славянофилов и западников до Бердяева и Булгакова русская мысль жила верой в великое будущее. Наши властители дум видели Россию при свете лампад, в сиянии Нового Иерусалима, в зареве революционного пожара или при ярком электрическом освещении социального и технического прогресса. Пророчества их не совпадали; но грядущее их всех ослепляло. А Леонтьев все видел преимущественно в черном цвете, однако не сразу у него в глазах почернело… В 1872 г. он писал с Афона: «Я верю, что в России будет пламенный поворот к православию, прочный и надолго… Я верю этому, потому что у русских болит душа». Но позднее он утрачивает веру в Россию, да и на Афоне она едва ли была у него напряженной, действительной. В письмах Леонтьев был откровеннее, чем в статьях. Губастову он писал, что наш современный национализм (при Александре III) только «эфемер­ная реакция, от которой лет через 20–30 и следа не останется» (17 августа 1889 г.). Не одна Россия, все вообще человечество «без сомнения, очень устарело» (Александрову, 3 мая 1890 г.; ср.: Розанову, 5 июня 1891 г.).

Попытаемся в его прорицаниях разобраться.
1. Европа объединится в либерально­эгалитарную федерацию, в которой восторжествует крайний социализм. Германия еще может быть опасна для своих соседей и сильна на одну­-две, даже на три войны. Азия скоро пробудится; тогда Россия окажет­ся между «свирепо­государственным исполином Китая и глубо­ко мистическим чудищем Индии» на Востоке и гидрой комму­нистического мятежа на Западе… Далее Леонтьев спрашивает: «Соединим ли мы эту китайскую государственность с индийской религиозностью и, подчиняя им европейский социализм, суме­ем ли мы постепенно образовать новые общественные прочные группы и расслоить общество на новые горизонтальные слои— или нет? <…> Если же нет, то мы поставлены в такое центральное положение именно для того, чтобы окончательно смешавши всех и вся, написать последнее “мани — фекель — фарес!” на здании всемирного государства…».
Здесь Леонтьев верно предсказал германский милитаризм, постепенное объединение Европы; все же остальное фантастично и неясно, хотя здесь и можно найти намеки на какой­-то русско­-евразийский социализм. К этому же можно еще добавить другое предсказание в той же статье («Средний европеец»): «Предста­вим ли мы, загадочные славяно­туранцы, удивленному миру куль­турное здание, еще небывалое по своей обширности, по роскош­ной пестроте своей и по сложной гармонии государственных линий, или мы восторжествуем над всеми только для того, что­бы всех смешать и всех скорей погубить в общей равноправной свободе и в общем неосуществимом идеале всеобщего благоден­ствия, — это покажет время, уже не так далекое от нас…».

2. В одной из своих последних статей («Над могилой Пазухи­на», 1891) Леонтьев говорит, что русский народ­«богоносец», от которого так много ждал «пламенный народолюбец Достоевский», станет мало-­помалу, и сам того не замечая, «народом­-богобор­цем»; «…русское общество, и без того довольно эгалитарное по привычкам, помчится еще быстрее всякого другого по смертно­му пути всесмешения, и кто знает? — подобно евреям, не ожи­давшим, что из недр их выйдет Учитель Новой Веры, — и мы неожиданно, лет через 100 каких­-нибудь, из наших недр, сперва бессловесных, а потом бесцерковных или уже слабоцерковных, родим того самого антихриста, о котором говорит еп. Феофан, вместе с другими духовными писателями» (здесь он, по­-ви­димому, имеет в виду еп. Феофана, называемого «Затворником»). И далее добавляет, что антихрист может быть русским евреем. Этот вариант близок к первому, но окрашен в тона апокалиптические.

3. Наука, техника могут ускорить гибель человечества. От неосторожного и смелого обращения с химией и физикой люди, увлеченные оргией изобретений и открытий, сделают наконец такую физическую ошибку, что и «воздух, как свиток, совьется» и «сами они начнут гибнуть тысячами»; и он грехом не счи­тает «от всей души желать, чтобы они, средние всеевропейцы будущего, полетели вверх тормашками в какую­-нибудь цивили­зацией же ископанную бездну! Туда этой мерзости, этому “пиджаку” и дорога!». А в другом письме он говорит, что «всеземная катастрофа» будет вызвана посредством прогрессивного физико­-химического баловства».

4. Прорицание, связанное с возможностью российской социа­листической монархии, о которой Леонтьев говорил в своем про­екте новой газеты. Об этом же он писал Губастову: «Чувство мое пророчит мне, что Славянский Православный Царь возьмет ког­да-­нибудь в руки социалистическое движение (так, как Кон­стантин Византийский взял в руки движение религиозное) и, с благословения Церкви, учредит социалистическую форму жизни на место буржуазно-­либеральной. И будет этот социализм новым и суровым трояким рабством: общинам, Церкви и Царю». Видно, этот вариант социалистической и деспотической монар­хии его очень занимал, но в печати он о нем говорить не решался.

К сожалению, многие из прорицаний Леонтьева сбылись; но  так ли это удивительно? Предсказания сбываются чаще, чем мы думаем… особенно же в тех случаях, когда они даются в разных вариантах!
Был ли Леонтьев пророком? Пророк — иногда и прорицатель, но это прежде всего — совестный судья своего народа; угрожая, пугая, он надеется на исправление и всегда готов просить Бога о помиловании; он ненавидит не ближнего, а грехи его. Это же говорил Леонтьев, и все же во многих его прорицаниях слышится злорадство. Очевидно также, что он слабо верил в исправление или излечение в неовизантийской империи или же в социалис­тической монархии. Ведь Леонтьев — детерминист, убежденный в том, что по законам природы (а на самом деле только по неко­торым гипотезам) — земля, человечество и даже весь наш «кос­мос» обречены на неизбежную гибель… Одно лишь несомненно: Леонтьев был трез­вее, даже практичнее многих других тогдашних и позднейших истолкователей русской идеи, русской стати.
Существенно также, что за политикой Леонтьева — всегда одна и та же основная реальность: красота живой жизни, которую он изображал и защищал убедительнее, гениальнее, чем все свои политические проекты. В политике у него нечему учиться, хотя он и пытался быть идеологом и многое верно оценивал, угады­вал. Если он чему-­нибудь учит, то искусству жизни, а не искус­ству управления».