March 17th, 2014

Торжественная речь Лопатина

«Смысл жизни человека в том, что в нем вечное свободно ищет вечного»
        Л.М. Лопатин

           11 декабря 1911 года было проведено торжественное заседание Московского психологического общества, посвященное 30-летию научно-философской и педагогической деятельности Л.М. Лопатина. В конце заседания Лопатин выступил с речью, в которой рассказал о своих философских взглядах и творческой эволюции, о вдохновивших его людях, а также о перспективах философии как науки. Приводим выдержку из выступления:

«Я очень хорошо знаю, что на юбилеях, как и в некрологах, принято говорить о людях только самое похвальное и притом непременно в повышенном тоне. Но даже если откинуть все, что зависит от этого обстоятельства, в прочитанном вами остается слишком много такого, от чего можно растеряться. Не нахожу слов, как выразить вам мою благодарность и за щедрый, глубоко меня трогающий дар, и за ваше доброе мнение обо мне. Поверьте, оттого она не меньше. Я, разумеется, не судья моего жизненного дела и не буду пускаться на такую зыбкую для меня почву. Скажу только о том, что меня вдохновляло и двигало в моих философских работах.

С незапамятных времен в человеческих умах живет два противоположных миросозерцания: по одному истинно сущее — настоящая реальность вещей — для нас закрыто, непостижимо и если находит в чем себе отдаленное изображение, то только в схемах и механических отношениях нашего внешнего опыта. Больше о действительности мы ничего знать не можем. Наш внутренний душевный мир, наше я, наше сознание и воля только феномены, только мимолетное марево, поднявшееся над этой темной, неизвестной, далекой от нашего самочувствия и непонятной основой. По другому миропониманию, напротив, только в своей душе, только в непосредственных переживаниях нашего внутреннего «Я» нам дана настоящая действительность и лишь через нее мы постигаем и всякую другую реальность. В нашем психическом мире мы встречаем нечто реальное безо всяких прикрытий, как оно есть, и поэтому только в нем можно искать опоры для содержательного познания об истинном бытии.

Из этих двух возможных пониманий мира я всецело примкнул ко второму. Первое миросозерцание несет в себе такие несообразности, которые не дозволяют ни его прочного признания, ни его последовательного проведения… Остается единственный путь для действительного философского понимания мира: бытие нужно понять по духовным аналогиям и в духовных категориях. То, что есть основного в нашем духе, то, без чего немыслимо ни одно его проявление, должно лежать в основе и всех других вещей, если только мир представляет внутреннее единство, а не распадается весь в бессвязные, чуждые друг другу клочья. Внутренняя духовность всего действительного и его живая внутренняя связь, — в этом коренной тезис спиритуалистического мировоззрения.

Что же открывает нам непредвзятый внутренний опыт о духе как самое основное в нем? Он открывает его единство, его самоопределение и, стало быть, свободу, творческий характер всех его процессов, целестремительное направление всей его самодеятельности. Это такие признаки, которые присутствуют на всех ступенях духовного и которые если отбросить, от самой духовной жизни ничего не останется. Итак, если мир духовен в своей внутренней сущности, то в его бытии должна изливаться единая, свободная, творческая сила, ведущая все ею созданное и вызванное к своим высшим целям. В этих целях осуществляется объективный идеал творения, и этот объективный идеал есть в то же время наш человеческий нравственный идеал. Ведь одна и та же сила движет миром и составляет глубочайший корень нашей индивидуальной духовности. Смысл жизни человека в том, что в нем вечное свободно ищет вечного. Таково в самых сжатых чертах мое философское credo…

В годы моего отрочества и юности я испытал сильное влияние славянофилов, многих из которых я знал лично, и в течение долгих лет после они были близки моей душе. С другой стороны, и для меня, как для большинства моих философских сверстников, великие представители немецкого идеализма были самыми большими авторитетами в сфере умозрения. И если я оторвался от того, что мне было так близко и дорого, то для этого были особые причины... Философия не может быть только условным методом или логическою формою для изложения субъективных верований и чаяний высоко настроенных, пламенно верующих душ, — она должна быть прежде всего системою объективных истин, обязательных для всякого разумного существа. Такое понимание философской задачи отделило меня от славянофилов. Их твердое убеждение в том, что последнее слово разума сказано в системе Гегеля и что это слово оказалось пустым и ложным, заставляло их смотреть на философию как самостоятельную науку безнадежными глазами, и содержания для философии они вынуждены были искать только в догматах и откровениях истинной церкви.

С другой стороны, мне казалось, что философия переживает очень критический момент. Старые проторенные дороги философии исхожены во всех направлениях, ее испытанные, старые методы использованы, как только можно было их использовать, а получилось разочарование и крушение прежних надежд. Система объективных истин разума о реально сущем не только не была найдена — перестали верить в самую возможность ее когда-нибудь найти. Для меня это было знаком, что весь пройденный философской мыслью путь должен быть радикально пересмотрен. Ведь когда философское понимание попадает в тупик, из него может быть лишь один выход: принципиальное сомнение, которое уже спасло философию в эпоху Декарта. Со всею серьезностью и умственною добросовестностью надо отказаться от всех философских предрассудков — метафизических, гносеологических, психологических и космологических, — от всех предвзятых предположений, из каких бы почтенных школ они ни исходили, от всех традиций — не потому, чтобы они были непременно ложны, а потому, что надо же отыскать критерий, чтобы оценить их по достоинству и выбрать между ними. Нужно отбросить все предвзятое и строить все заново, опираясь на очевидность разума, на то, что для него просто, ясно и несомненно, делая наименьшие допущения, и притом только такие, которые говорят сами за себя и логическая необходимость которых не может подлежать серьезному спору.

Скептический путь к объективной истине — вот что одно остается для философии в эпохи ее великих потрясений. Я убедился, что долг современного философа вступить на этот тяжелый и тернистый путь, и тогда мне пришлось разорвать с немецким идеализмом и, прежде всего, с теорией разума Канта. Ведь каждому известно, что она опирается на очень сложные, а в некоторых отношениях и тусклые предпосылки, и что до наших дней тянется вековой спор не только об их оправдании, но и о самом их смысле. В результате я оказался в очень одинокой позиции, и это было естественно. Тем более мне несказанно дорого выраженное мне теплое признание моих скромных заслуг, и я не знаю, как мне благодарить за него».