March 1st, 2014

Как мыслит Розанов

«– Где же истина?
– В полноте всех мыслей. Разом. Со страхом выбрать одну. В колебании»

Из дискуссии В.В. Розанова с одним из оппонентов

Современники отмечали гибкость, антиномичность и адогматичность мышления Розанова. Это имело как вполне стандартные и приемлемые проявления: например, способность посмотреть на одну проблему с разных углов зрения, так и радикальные формы: известно, что многие социально-политические вопросы Розанов освещал с различных позиций (иногда используя псевдонимы) в изданиях принципиально несовместимой направленности. В статье современного исследователя А.Н. Николюкина «Как мыслил Розанов» подчеркивается, что такая парадоксальность является неотъемлемой частью мышления Розанова, и без ее учета невозможно понимание его философских концепций. Приводим выдержки из данной работы:

«Что же отталкивало, а иногда и поныне отталкивает иных критиков и читателей от Розанова? Зинаида Гиппиус, хорошо знавшая Розанова, говорила, что он «пишет двумя руками»: в консервативной газете «Новое Время» – одно, в либеральной газете «Русское Слово» под прозрачным псевдонимом – другое. «Обеими руками он пишет искренно (как всегда), от всей махровой души своей. Он прав. Но совершенно прав и П. Б. Струве, печатая в “Русской Мысли”, рядом, параллельные (полярные) статьи Розанова и обвиняя его в “двурушничестве”». Подобный небывалый феномен в русской литературе с ее устойчивыми традициями гражданственности вызывал неприятие критиков. У каждого сколько-нибудь значительного писателя или критика была своя устоявшаяся концепция литературы, своего рода «хартия», которая может претерпевать различные изменения, но в своей основе остается неизменной.

Иное дело Розанов. У него не было «хартии» как системы с твердыми «да» и вполне определенными «нет». У него свое, розановское понимание «концепции», при котором «да» и «нет», «правое» и «левое» сосуществуют или меняются местами, так что «да» не всегда «да», а «нет» отнюдь не обязательно «нет». Поясним на примере, характерном для всей многолетней деятельности Розанова как писателя и литературного критика. Полувековой годовщине отмены крепостного права посвящены две статьи Розанова, появившиеся в один и тот же день – 19 февраля 1911 г. В «Новом Времени» в статье «Великий день нашей истории» в центре внимания – «молодой верящий Царь... Без него – просто ничего бы не было, все было бы невозможно. Молодой, образованный, полный высокого порыва». И в этом, что пишет Розанов об Александре II, – историческая правда.

Но столь же правомерна и иная точка зрения, утверждаемая Розановым во второй статье об отмене крепостного права, появившейся в газете «Русское Слово» под псевдонимом В. Варварин: «Это была великая русская реформа, над которой трудилась и созидала вся Россия, “тьма” умов народных, “мгла” сердец человеческих... “Тьма” и “мгла” в смысле “неисчерпаемого множества”, поневоле “безыменного”». Поэтому реформа Александра II явилась лишь «последней каплей», как и названа статья Розанова…

Альтернативность мышления Розанова, столь неприемлемая для его современников, запечатлена в известном диалоге с предполагаемым оппонентом. Именно здесь запечатлена сущность философского мышления Розанова, оставшаяся непонятой П. Б. Струве, критиковавшим его за «двурушничество»:

«– Сколько можно иметь мнений, мыслей о предмете?
– Сколько угодно ... Сколько есть “мыслей” в самом предмете: ибо нет предмета без мысли, и иногда – без множества в себе мыслей.
Итак, по-вашему, можно иметь сколько угодно нравственных “взглядов на предмет”, “убеждений” о нем?
– По-моему и вообще по-умному – сколько угодно.
– Ну, а на каком же это расстоянии времени?
– На расстоянии одного дня и даже одного часа. При одушевлении – на расстоянии нескольких минут.
– Чтό же, у вас сто голов на плечах и сто сердец в груди?
– Одна голова и одно сердце, но непрерывно “тук, тук, тук”.
И это особенно тогда, когда вы “спите”, вам “лень” и ни до чего “дела нет”...
– Где же тогда истина?
– В полноте всех мыслей. Разом. Со страхом выбрать одну. В колебании.
– Неужели же колебание – принцип?
– Первый в жизни. Единственный, который тверд. Тот, которым цветет все, и все – живет. Наступи-ка устойчивость – и мир закаменел бы, заледенел».

Подобная «многоликость» присуща Розанову. Всякий нетрадиционный взгляд наши философы обычно стремятся определить каким-нибудь прозвищем, например «релятивизм». Изыскав таковое название, они ощущают себя удовлетворенными, полагая, что решили проблему ее обозначением. Бедные философы…

В самом сосуществовании противоположных высказываний Розанов как бы «выявлял» полярность точек зрения. После 1910 г. он стал печатать «противоположное» открыто под собственной фамилией. П. Б. Струве в статье о нем под заглавием «Большой писатель с органическим пороком» (Русская Мысль. 1910. № 11) не смог разобраться в калейдоскопе розановских суждений, привел в столбик друг против друга эти «противоречия» и сделал вывод в своей формально-логической и потому антирозановской манере: «С одной стороны, ясновидец, несравненный художник-публицист, с другой – писатель, совершенно лишенный признаков нравственной личности, морального единства и его выражения, стыда. Такое соединение именно потому является единственным в своем роде, что речи тут не может идти о падении или падениях Розанова... Розанов не падает никуда, его безнравственность или бесстыдство есть нечто органическое, от него неотъемлемое».

Даже в одной публикации Розанов пытался писать «во всех направлениях». Так, в статье 1914 г. под псевдонимом Орион он «на равных» ведет речь о Максиме Горьком и декадентах, о либералах и реакционерах. Вывод и смысл статьи ему представлялся таким: «Мне кажется, что я до некоторой степени объединил: 1) либералов; 2) консерваторов; 3) символистов; 4) Максима Горького. “Надо открыть дверь!” Это для всех без исключения нужно; всем от этого будет лучше». Розанов считал, что ему удалось «“расквасив” яйца разных курочек – гусиное, утиное, воробьиное – кадетское, черносотенное, революционное, – выпустить их “на одну сковородку”, чтобы нельзя было больше разобрать “правого” и “левого”, “черного” и “белого” – на том фоне, который по существу своему ложен и nротивен...».
Только принимая во внимание подобное «своеобразие антиномического мышления Розанова, его экзистенциальный протеизм, который был совершенно неприемлем для многих современников, можно приступить к чтению и осмыслению его сочинений…

Словесное мастерство Розанова было изумительно – подлинная «магия слова», как сказал Н. Бердяев. «Словечко» как залезет под череп – «никакими стальными щипцами этого словечка оттуда не вытащить», – писал Розанов о Гоголе. Вот таково же и «словечко» самого Василия Розанова»