sergey_borod (sergey_borod) wrote,
sergey_borod
sergey_borod

Categories:

Др.-инд. brahman: границы мифопоэтического и философского

  • Год назад делал доклад, касающийся происхождения слова brahman. Доклад разросся до размеров приличной статьи, которая, возможно, когда-нибудь будет написана. Формально исследуется эволюция термина brahman: от этимологии и возможных пересечений с авестийскими и древнеперсидскими материалами (авест. barezman, др.-перс. brzmniy) до поздней веданты и некоторых примечательных буддийских оборотов. Эта, казалось бы, локальная тема инкорпорирована в более общую проблему зарождения философской проблематики и перехода, собственно, от мифопоэтического к философскому. Привожу резюме доклада; надеюсь, это кого-нибудь заинтересует:
  • "Название доклада «Древнеиндийское brahman: границы мифопоэтического и философского» содержит все основные проблемы и пути их возможного развертывания. В основе нарратива стоит эволюция древнеиндийского философского и ритуального термина brahman; история этого термина представляет ту ось, на которую нанизываются все дальнейшие размышления. Невозможно обсуждать семантическую эволюцию понятия без обращения к смысловому контексту, в котором это понятие формируется и развивается; эволюция семантики отражает определенный сдвиг в мышлении и ментальности. Тем более это справедливо для центральных терминов онтологии, к которым, безусловно, относится др.-инд. brahman. Данное слово, по-видимому, восходит к индоевропейскому корню *bhelg’h- «возрастать, вспухать» (альтернативный вариант - *bhreg'h-, корень с неясной семантикой, относящийся к сфере сакрального), на синхронно-индийском уровне оно эксплицитно связывается с другим корнем bṛh, который, впрочем, тоже обозначает «расти, возрастать»; буквально brahman мог бы пониматься как «возросший, великий». В ранневедийских источниках этим термином обозначается «слово, магическое слово»; буквальный перевод brahman как «слово» еще мало говорит о смысле данного термина, пока не разъяснено, что значит говорить с точки зрения ведийского мышления. Данное замечание по отношению к одной из крупнейших ритуально-поэтических традиций с ее глубочайшим вниманием к сакральности речи не кажется чем-то тривиальным. Делается попытка разъяснить контекст, в котором функционирует brahman-слово: оказывается, что обоснование речи для ведийского периода должно происходить с учетом специфических интуиций славы, истины, бога, мифа, времени, космоса, алтаря, жертвенной соломы и др. Следующим этапом должно быть выяснение значения др.-инд. brahman сначала в брахманической литературе, а затем в Упанишадах. Здесь brahman развивается от первичного значения силы молитвенного слова к некоему универсальному принципу бытия вселенной, тождественного с внутренним дыханием (внутренним словом) человека. Проблематика Упанишад открывает для нас горизонты уже традиционной индийской философии с ее шестью школами-даршанами. Анализируется концепция brahman в рамках каждой из школ: санкхьи, йоги, ньяи, мимансы, вайшешики и веданты; отдельно говорится о нескольких разновидностях веданты. Подчеркивается общее и отличное в интерпретации др.-инд. brahman в этих школах. На примере этих школ мы видим как стихийные изречения поздневедийского периода обретают системность и некоторую абстрактность, метафизичность. От brahman как непосредственно осязаемого в ритуале молитвенного слова уже практически ничего не остается (хотя на каких-то уровнях еще можно обнаружить неявные остатки вроде учения о перманентном слове-śruti). Общая тенденция заключается в перемещении сферы употребления brahman от ритуального контекста к абстрактно-философскому контексту.
  • Следующая глава, обозначенная как «Культ деревьев», кажется чем-то отдельным и независимым по отношению к предшествующему изложению; на самом деле, данная глава является попыткой сделать заход все к той же проблеме, но уже с несколько другой стороны, что будет ясно из третьей части. Во второй главе рассматривается культ дерева и, особенно, образ Мирового Древа в мировых мифологических традициях, в языке, в повседневной жизни людей архаического периода. Вскрывается тесная, даже «интимная», связь мифологических представлений с непосредственно осязаемой реальностью для мифопоэтической эпохи: дерево может быть реальным ритуальным элементом, либо быть конкретным проявлением более общего представления о «центре мира» или «мировой оси», отождествляясь при этом, например, с осью хижины или с колбой, в которой происходит процесс алхимической трансформации и т.д. и т.п. Важно отметить конкретность и непосредственность всех этих образов, и в каком-то смысле их «немифологичность», если под мифологией понимать «отвлеченную модель действительности». Собранный материал (на самом деле, материала можно было бы собрать раз в 100 больше) хорошо иллюстрирует данную идею.
  • Наконец, третья часть обозначена как «Древо и brahman», в ее названии уже сокрыт ключ ко всей предшествующей проблематике. Здесь развивается предположение В.Н.Топорова о brahman как о первичном ритуальном элементе по типу ритуального столба, отождествляемого с Мировым Древом. Такая полисемия термина, способного обозначать одновременно и молитву, и ритуальный столб, нас не должна ставить в тупик, потому что многие ранневедийские термины крайне полисемичны. Полисемия, однако, не значит отсутствия единой нити, связывающей те значения, которые кажутся нам самостоятельными. Главная проблема как раз и заключается в том, чтобы понять, то есть увидеть, каким образом brahman («величие») может быть и непосредственным столбом, и молитвенным словом; проблема в том, чтобы обеспечить прорыв, выражаясь метафизически, трансцендентного в непосредственное. Для этого предполагалось написать четвертую часть статьи, обозначенную как «Феноменология древа», но ввиду чрезвычайной сложности вопроса (и, по сути, необходимости специфического раскрытия феноменологического измерения языка) этого так и не было сделано. Таким образом, эволюция понятия brahman служит иллюстрацией к более общей проблеме размежевания мифопоэтического и философского мышления, произошедшего в «осевую эпоху» (К.Ясперс); речь идет именно о границах мифопоэтического и философского, но не cтолько в историческом плане, сколько в плане проблематичности определения содержательных границ для данных моделей мышления. Решение этой проблемы предполагает феноменологическое вскрытие мифопоэтического подхода к сущему, до чего еще очень далеко, но что может быть сделано путем выявления скрытой нити мышления, по которой следуют ведийские источники в своей эволюции (ср. здесь же древнегреческие досократические материалы)"

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments